В начале этого столетия главным внешним рынком для России была Турция. Связь осуществлялась по долине Дона и по Азовскому морю, где перегрузка товаров производилась исключительно на турецкие корабли: Черное море было тогда хорошо охраняемым турецким озером. Служба конных гонцов— свидетельство регулярной и значительной торговли— связывала в то время Крым с Москвой. К середине века овладение нижним течением Волги (взятие Казани в 1552 г., Астрахани — в 1556 г.) широко открыло путь на юг, хотя Волга и протекает через области, тогда еще слабо замиренные и делавшие сухопутную дорогу непроезжей, а водный путь довольно опасным: причаливать означало всякий раз рисковать. Но русские купцы объединялись, создавая речные караваны, которые своей численностью обеспечивали вероятную защиту.

С того времени Казань и в еще большей мере Астрахань сделались контрольными пунктами русской торговли, направлявшейся в степи Нижней Волги и в особенности в Среднюю Азию, Китай, в первую очередь — в Иран. Торговые поездки захватывали Казвин, Шираз, остров Ормуз (до которого из Москвы добирались за три месяца). Русский флот, созданный в Астрахани на протяжении второй половины XVI в., активно действовал на Каспии. Другие торговые пути вели в Ташкент, Самарканд и Бухару, до самого Тобольска, бывшего тогда по-граничьем сибирского Востока.

Эти обмены с Югом и Востоком определенно были по объему (хотя и невозможно выразить их в цифрах) большими, чем те, что направлялись в сторону Европы или возвращались оттуда. Русские экспортировали кожевенное сырье, пушнину, скобяной товар, грубые холсты, железные изделия, оружие, воск, мед, продовольственные товары плюс реэкспортируемые европейские изделия: фламандские или английские сукна, бумагу, стекло, металлы… В противоположном направлении шли пряности (главным образом — перец) и китайские или индийские шелка, все это транзитом через Иран; персидские бархаты и парчи; сахар, сушеные фрукты, жемчуг и золотые изделия Турции; хлопчатые изделия для простого народа, произведенные в Средней Азии… Всю эту торговую активность контролировало, оберегало, а при случае и развивало государство.

Если придерживаться нескольких известных цифр, относящихся к государственным монополиям (следовательно, всего лишь части обменов и не обязательно самой большой), восточная торговля была как будто положительной для России. И, взятая в целом, стимулировавшей ее экономику. В то время как Запад требовал от России лишь сырье, снабжал ее только предметами роскоши и чеканенной монетой (что, правда, тоже имело свое значение), Восток покупал у нее готовые изделия, поставлял ей красящие вещества, полезные ее промышленности, снабжал Россию предметами роскоши, но также и тканями по низкой цене, шелком и хлопком для народного потребления.

Желая того или нет, но Россия выбрала скорее Восток, чем Запад. Следует ли в этом видеть причину отставания ее развития? Или же Россия, отсрочив свое столкновение с европейским капитализмом, убереглась, возможно, от незавидной судьбы соседней Польши, все структуры которой были перестроены европейским спросом, в которой возникли блистательный успех Гданьска (Данциг — это «зеница ока Польши») и всевластие крупных сеньеров и магнатов, в то время как авторитет государства уменьшался, а развитие городов хирело?

Напротив, в России государство стояло как утес среди моря. Все замыкалось на его всемогуществе, на его усиленной полиции, на его самовластии как по отношению к городам («воздух которых не делал свободным» в отличие от Запада²¹⁸), так и по отношению к консервативной православной церкви, или к массе крестьян (которые принадлежали прежде царю, а потом уже барину), или к самим боярам, приведенным к покорности, шла ли речь о вотчинниках или помещиках — владельцах поместий, этих своего рода бенефициев, дававшихся государем в виде вознаграждения, которые, если читатель пожелает, напомнят ему испанские энкомьенды в Америке или, еще лучше, турецкие сипахиники. Сверх всего государство присвоило себе контроль над важнейшими видами обмена: оно монополизировало соляную торговлю, торговлю поташем, водкой, пивом, медами, пушниной, табаком, а позднее и кофе…

Зерновой рынок хорошо функционировал в национальном масштабе, но на экспорт зерна требовалось разрешение царя, которому такой экспорт зачастую будет служить доводом для облегчения территориальных завоеваний²¹⁹. И именно царь начиная с 1653 г. организовывал официальные караваны, которые каждые три года отправлялись в Пекин, доставляли туда ценные меха и возвращались оттуда с золотом, шелком, камкой, фарфором, а в более поздний период — с чаем. Для продажи спиртного и пива, что было государственной монополией, открывались заведения, «кои на русском языке именуются кабаками и кои царь оставил исключительно за собою… кроме как в части Украины, населенной казаками». Он извлекал из кабаков ежегодно большие доходы, быть может миллион рублей, а «поелику российская нация привычна к крепким напиткам и поелику солдаты и работники получают половину своей платы хлебом и мукой, а другую половину — в звонкой монете, они сию последнюю часть просаживает в кабаках, так что все наличные деньги, что обращаются в России, возвращаются в сундуки его Царского величества»²²⁰.

Правда, что касалось дел государственных, то каждый наживался за их счет в свое удовольствие. Контрабандная торговля была «нескончаемой», «бояре и иные частные лица находят для продажи тайком табак Черкасщины и Украины, где он произрастает в большом количестве». А что сказать о незаконной продаже водки на всех этажах общества? Самой бурной контрабандой, которую вынужденно терпели, была котрабандная торговля сибирскими мехами и шкурами с близлежащим Китаем — настолько значительная, что вскоре официальные караваны перестанут там делать удачные дела. В 1720 г. «отрубили голову князю Гагарину, прежнему губернатору сибирскому… за то, что он скопил столь безмерные богатства, что после того, как распродали только его движимое имущество и сибирские и китайские товары, остается еще несколько домов, набитых непроданным, не считая драгоценных камней, золота и серебра, кои достигают, как уверяют, более 3 млн. рублей»²²¹.

Но воровство, контрабанда, неповиновение закону не были исключительно уделом России, и, каким бы ни был их вес, они не ограничивали решающим образом царский произвол. Здесь мы оказываемся за пределами политического климата Запада. Доказательство тому — организация гостей ²²², крупных негоциантов, которых здесь, так же как и в других странах, торговля на дальние расстояния вела к богатству, но которые были поставлены в зависимость от государства. Их было двадцать или тридцать — состоявших на царской службе, облеченных одновременно и громадными привилегиями и громадной ответственностью. На гостей поочередно возлагались сбор налогов, управление астраханской или архангельской таможнями, продажа пушнины и прочих товаров казны, внешняя торговля государства, особенно продажа товаров, относившихся к государственным монополиям, наконец, управление Монетным двором или Сибирским приказом. За выполнение всех этих задач они отвечали собственной головой и своим имуществом ²²³. Зато их состояния бывали порой колоссальными. Во время правления Бориса Годунова (1598–1605 гг.) годовая заработная плата работника оценивалась в 5 рублей. А Строгановы — правда, «короли» русских купцов, да еще обогатившиеся за счет ростовщичества, соляной торговли, горных предприятий, промышленных заведений, завоевания Сибири, торговли пушниной и пожалования фантастических колониальных владений к востоку от Волги в районе Перми начиная с XVI в., — безвозвратно предоставят царю 412056 рублей во время двух русско-польских войн (1632–1634 и 1654–1656 гг.)²²⁴. Они уже предоставляли Михаилу Романову в начале его царствования крупные суммы — пшеницей, драгоценными камнями, деньгами — в виде займов или чрезвычайных налогов²²⁵. Таким образом, гости — владельцы земель, крепостных, наемных рабочих, дворовых рабов — появляются в верхушке общества. Они образовывали особую «гильдию»²²⁶. Две другие гильдии включали купцов в общем второго и третьего классов, тоже пользовавшихся привилегиями. Но функции гостей сойдут на нет с воцарением Петра Великого.