Екатерина II с рукописью своего Наказа. 1767 г.
Она умела прислушиваться к мнению собеседника, и разговор с ней был интересен и содержателен. Гримм отмечал: «Она всегда верно схватывала мысли своего собеседника, следовательно, никогда не придиралась к неточному или смелому выражению и, конечно, никогда не оскорблялась таковым». Екатерина была умна, но о своих интеллектуальных способностях говорила с улыбкой: «Я никогда не думала, что имею ум, способный создавать, и часто встречала людей, в которых находила без зависти гораздо более ума, нежели в себе».
Любила рисковать. В 1768 году первой в России согласилась на прививку оспы себе и сыну Павлу, которые сделал английский врач Т. Димсдейл, и потом говорила о смерти Людовика XV от этой болезни: «По-моему, стыдно королю Франции в XVIII столетии умереть от оспы, это варварство».
Всё чего достигла, она добилась непрестанным ежедневным трудом. Её день начинался в 6 часов утра и был расписан с немецкой педантичностью. «Только день, наполненный заботами, избавит от ощущения пустоты». «Я работаю, как ломовая лошадь» (письмо к Гримму, 1788 год). «Во Франции четыре министра не работают столько, сколько эта женщина, которую следует зачислить в ряды великих людей», – сказал Фридрих Великий, кстати, противник Екатерины. И всё равно ей казалось, что сделано слишком мало: «Многие утверждают, что я работаю много, а мне всегда кажется, что я мало сделала, когда я посмотрю на то, что мне остаётся сделать».
По собственному признанию, была одержима «законобесием» (но писала также исторические произведения, драматические сочинения и переводила на русский «Илиаду» Гомера). Как Пётр Великий, она свято верила в закон: «Только сила закона имеет власть неограниченную, а человек, который хочет царствовать самовластно, становится невольником». Главную задачу свою видела в достижении «общего блага» – блага для всех подданных. Свою роль понимала как служение государству, России. «Желаю и хочу только блага стране, в которую привёл меня Господь. Слава её делает меня славною». «Русский народ есть особенный в целом свете, Бог дал ему отличные от других свойства». И вот тут появлялись противоречия.
Екатерина считала себя «республиканкой» и противницей крепостного права – это на словах, на деле же всё было наоборот. Да, она жила идеями Просвещения, но всегда оставалась реалистом и прагматиком, прекрасно осознавала всю сложность управления такой огромной страной, всю закоснелую традиционность общественных отношений. Когда Дидро приехал по её приглашению в Петербург, то во время общения с ним она воочию убедилась в оторванности прекрасных идей просветителей от реальной жизни (тем не менее, чтобы помочь нуждавшемуся философу, она купит его библиотеку и назначит его же пожизненным хранителем этих книжных сокровищ с должностным окладом от русского правительства). «Я долго с ним беседовала, но более из любопытства, чем с пользою, – рассказывала Екатерина графу Сегюру. – Если бы я ему поверила, то пришлось бы преобразовать всю мою империю, уничтожить законодательство, правительство, политику, финансы и заменить их несбыточными мечтами». Дидро же услышал от неё такие слова: «В своих преобразовательных планах вы упускаете из виду разницу нашего положения: вы работаете на бумаге, которая всё терпит, ваша фантазия и ваше перо не встречают препятствий; но бедная императрица, вроде меня, трудится над человеческой шкурой, которая весьма чувствительна и щекотлива».
Благодаря своей природной проницательности и интуиции Екатерина осознавала всю условность громких слов о свободе, равенстве и братстве. К чему эти идеи привели на практике, она видела дважды. Первый раз её ужаснул «русский бунт» – восстание Пугачёва: разгул дикой стихии, грабежи и разбои, кровавые убийства – и всё это ради возомнившего себя императором казака, разорившего со своей вольницей полстраны. Другой народ, о благе которого так пеклись свободолюбивые энциклопедисты, поступил не лучше. Он превратил цветущее королевство в груду дымящихся развалин, а улицы городов завалил смердящими трупами. Казнь после фарсового судилища законного монарха Франции потрясла все европейские дворы. Повергла в шок она и Екатерину, которая несколько дней вообще не вставала с постели. Правда, императрица, верная идеалам своей молодости, всё же отделяла Вольтера и других просветителей от жирондистов и якобинцев. В декабре 1793 года она писала Гримму: «Французские философы, которых считают подготовителями революции, ошиблись в одном: в своих проповедях они обращались к людям, предполагая в них доброе сердце и таковую же волю, а вместо того учением их воспользовались прокуроры, адвокаты и разные негодяи, чтоб под покровом этого учения (впрочем, они и его отбросили) совершать самые ужасные преступления, на какие только способны отвратительные злодеи. Они своими злодеяниями поработили парижскую чернь: никогда ещё не испытывала она столь жестокой и столь бессмысленной тирании, как теперь, и это-то она дерзает называть свободой. Её образумят голод и чума, и когда убийцы короля истребят друг друга, тогда только можно надеяться на перемену к лучшему». Кстати говоря, относительно негодяев – «прокуроров» и «адвокатов» – императрица как в воду глядела: вспомним, что и революции 1917 года ассоциировались прежде всего с такими деятелями, как Керенский и Ленин, имевшими юридическое образование.
Перед ней теперь встала задача не допустить революции в России. А для этого нужно было перекрыть воздух всем распространителям вольнолюбивых идей. Арестовали Н.И. Новикова и А.Н. Радищева, запретили трагедию уже покойного к тому времени Я.Б. Княжнина «Вадим Новгородский», начался разгром масонских лож, к которым государыня всегда относилась с большим предубеждением. «Если монарх – зло, то это зло необходимое, без которого нет ни порядка, ни спокойствия», – передает слова Екатерины Дашкова. А в том, что в России никакая иная, кроме монархии, форма правления просто невозможна (поскольку никогда не сможет прижиться здесь), императрица была свято убеждена.
Рисуя образ Екатерины, нельзя не отметить и некоторые не слишком приятные черты. Впрочем, эти недостатки государыни являлись продолжением её достоинств и наоборот. Без них она вряд ли смогла бы в течение 34 лет управлять Россией. Она часто бралась сразу за несколько дел и многие из них не завершала. Уже говорилось о её большом честолюбии, она жаждала славы и страстно желала остаться в истории в ряду великих правителей. С этим связана и маска величия, которую порой она надевала, – тогда лицо её становилось непроницаемым, а разговор не клеился. С годами усиливалась раздражительность, то и дело возникали вспышки гнева, ей всё сложнее было сдерживать себя. Некоторые современники и в особенности историки писали о её лицемерии, игре, за которой она скрывала своё «истинное» лицо. В вину императрице часто ставят любвеобильность. Коснемся и этой щекотливой темы.
Генерал-фельдмаршал князь Г.А. Потёмкин-Таврический. Портрет конца XVIII в.
У Екатерины было 12 фаворитов. Вот их список в хронологической последовательности: С.В. Салтыков (1752–1754, дальний родственник царицы Прасковьи Фёдоровны), граф Ст.-А. Понятовский (1755–1758, будущий король Польши, дядя маршала Франции Ю. Понятовского), граф Г.Г. Орлов (1760–1772), А.С. Васильчиков (1772–1774), князь Г.А. Потёмкин (1774–1776), П.В. Завадовский (1776–1777, будущий первый министр народного просвещения при Александре I), С.Г. Зорич (1777–1778), И.Н. Римский-Корсаков (1778–1779, дальний родственник великого композитора), А.Д. Ланской (1779–1784, дальний родственник второго мужа Н.Н. Пушкиной), А.П. Ермолов (1785–1786, родственник знаменитого генерала А.П. Ермолова), граф А.М. Дмитриев-Мамонов (1786–1789, родственник Д.И. Фонвизина и царевны Прасковьи Иоанновны), князь П.А. Зубов (1789–1796).
Самым талантливым и выдающимся среди них был, конечно же, Григорий Александрович Потёмкин (родился 13 сентября 1736 года в деревне Чижово Духовщинского уезда Смоленской губернии, скончался 5 октября 1791 года по дороге из Ясс в Николаев, похоронен в*censored*соне), сын подполковника Александра Васильевича Потёмкина и его второй жены Дарьи Васильевны Скуратовой (урождённой Кондыревой).