К сожалению, я не знал фамилии того господина, который каким-то образом был связан с Мэри. Но случай пришел мне на помощь.

Однажды, месяц тому назад, я вскрывал, как всегда, корреспонденцию, адресованную мистеру Левенворту. Одно письмо — я никогда не забуду его содержания — гласило следующее:

„Гофман-хаус, 1 марта 1876 года. Мистеру Горацио Левенворту.

Ваша племянница, вами воспитанная, достойна любви и доверия любого мужчины. Она прекрасна и очаровательна, но нет розы без шипов, и эта роза не составляет исключения. Она в состоянии мучить и заставлять страдать человека, который доверял ей. Если не верите, посмотрите на ее прекрасное и жестокое лицо. Генри Клеверинг“.

Если бы бомба разорвалась у моих ног, я не был бы так поражен, как прочитав записку. Хотя имя, стоявшее под письмом, было мне совершенно неизвестно, но по тону письма я понял, что автор его — мужчина, имеющий определенные права на Мэри, те права, которые жаждал получить я сам. В первую минуту я испытал такое отчаяние, что ничего не мог предпринять, но позже, когда немного успокоился, понял, что благодаря этому письму могу сделаться властителем ее судьбы.

Другой на моем месте, может быть, показал бы ей это письмо и стал бы угрожать, что передаст его дяде, в надежде таким образом приобрести над ней власть. Но я рассчитывал на гораздо большее; я знал, что только в случае крайней необходимости она согласилась бы принадлежать мне. Она должна была оказаться на краю пропасти, чтобы ухватиться за первого встречного, который мог бы ее спасти. Поэтому я решил вручить письмо своему патрону. Но ведь оно было уже вскрыто, как же я мог теперь передать его старику? Оставалось одно: в его присутствии сделать вид, будто нечаянно только что вскрыл письмо. Я подождал, пока он пройдет к себе в кабинет, и, следуя ему навстречу, сделал движение, будто вскрываю конверт; бегло взглянув на письмо, я положил его на стол перед хозяином. „Это письмо, кажется, частное, — воскликнул я, — хотя на конверте об этом нет пометки“. Левенворт взял его и стал читать. После первых же слов он вздрогнул и пристально взглянул на меня, но поскольку по моему виду заключил, что я не успел ознакомиться с содержанием письма, то повернулся в своем кресле ко мне спиной и углубился в чтение. Я подождал немного, однако молчание затягивалось, и я вернулся на свое место. Прошло несколько минут, старик все еще молчал; наконец, он быстро поднялся и вышел из комнаты. Увидев выражение его лица в ту минуту, когда он проходил мимо меня, в душе я почти возликовал.

Я поспешил за ним и видел, как он вошел в комнату Мэри. А когда несколько позже мы все встретились за обедом, то из своих наблюдений я вывел заключение, что между дядей и племянницей выросла преграда, через которую ни один, ни другая уже не перешагнут.

Прошло два дня, два мучительных, тяжелых для меня дня. Ответил ли старик на это письмо? Закончится ли все, как и началось, появится ли таинственный Клеверинг на сцене или нет? Я не знал ответов на эти вопросы.

Между тем я продолжал, по обыкновению, свою работу. Я должен был писать без конца, и мне начинало по временам казаться, что из-под моего пера вместо чернил выступает кровь. С утра до ночи я не переставая наблюдал за всеми и вместе с тем боялся лишний раз поднять голову от работы, чтобы не выдать себя.

На третью ночь мне приснился сон, который я уже рассказывал мистеру Рэймонду и не буду здесь повторять. Должен заметить только одно. Я сказал ему, что в человеке, который поднял руку на моего патрона, я узнал Клеверинга, но я лгал: человеком во сне был я сам, и оттого видение так ужаснуло меня.

Влияние этого сна на меня оказалось роковым. Неужели само Провидение указывало мне путь, следуя которому я мог достичь исполнения своего страстного желания? Неужели смерть ее дяди должна была заполнить пропасть между нами и лишь благодаря ей могла возникнуть связь между Мэри и мною?

Я мало-помалу свыкся с этой мыслью, я даже представлял, как ее милое личико склонится ко мне в знак признательности за спасение в минуту ужасной опасности. На следующий после этого сна день мне постоянно мерещилась крадущаяся согнутая фигура с револьвером в руке. Я даже ловил себя на том, что временами поглядывал на дверь и спрашивал себя, сколько еще времени пройдет, пока я действительно не войду в нее таким образом.

Что роковая минута настолько близка, я и сам еще не предполагал даже тогда, когда прощался тем вечером с патроном. Я выпил с ним рюмку вина, как и рассказал следователю, не предчувствуя, что развязка должна скоро наступить. Но спустя минуты три, после того как я вернулся в свою комнату, я услышал шуршание платья Мэри, направлявшейся к библиотеке; я понял, что сейчас там должна разыграться сцена, после которой я должен буду действовать.

Я долго размышлял, как бы подслушать разговор между дядей и племянницей, пока не вспомнил, что вентиляционная труба, установленная в библиотеке, выходит другим концом в смежную с моей нежилую комнату. Я быстро открыл дверь, ведущую в нее, подошел к тому месту, куда выходила труба, и услышал весь разговор от начала до конца, как будто сам находился в библиотеке.

Того, что я услышал, было вполне достаточно, чтобы подтвердить мои предположения. Для Мэри это был вопрос жизни или смерти. Мистер Левенворт грозился лишить наследства, если она не покорится, бедняжка же умоляла простить ее и оставить все по-прежнему.

В чем именно состоял ее проступок, я никак не мог понять. Мисс Мэри говорила, что совершила его скорее из каприза, чем по любви, что она сожалеет о сделанном и готова освободиться от всех обязательств, только бы снова заслужить его расположение. А я, глупец, воображал, что дело идет только о помолвке, и потому надежды мои окрепли еще больше.

Когда вслед за тем я услышал, как дядя резко заявил, что теперь возврат к прежней жизни невозможен, что он никогда не простит ее и завтра же напишет своему нотариусу, чтобы изменить завещание в пользу Элеоноры, — мне не надо было даже слышать тихого стона и отчаянного возгласа, которыми девушка призывала хоть кого-нибудь на помощь в ее беде. Решение мной было принято, оставалось только привести его в исполнение. Я снова вернулся в свою комнату, подождал, пока Мэри пройдет к себе в спальню, и затем стал спокойно и неторопливо спускаться по лестнице, совершенно так, как видел во сне. Я постучал в дверь библиотеки. Мистер Левенворт сидел на своем обычном месте и писал.

– Простите, — проговорил я, когда он с удивлением обернулся ко мне, — я потерял свою записную книжку, должно быть, уронил ее где-нибудь здесь.

Он кивнул; я быстро проскользнул в его спальню, взял револьвер, вернулся обратно и, не отдавая себе отчета в том, что делаю, и не целясь, быстро нажал на курок, попав прямо в него. Не издав ни единого звука, старик всем корпусом наклонился вперед и упал головой на руки. Мэри Левенворт стала теперь полноправной обладательницей миллионов, которых она так жаждала.

Первой моей мыслью было завладеть письмом, которое патрон писал перед смертью. Как я и подозревал, это было обращение к нотариусу. Я быстро выхватил его из рук покойного, вместе с письмом Клеверинга, лежавшим тут же, на столе, и забрызганным кровью, и сунул оба в карман.

Только после этого я подумал о себе самом и о том, что выстрел могли услышать в доме. Я бросил револьвер рядом с креслом мистера Левенворта и решил, в случае если кто-нибудь войдет в эту минуту, сказать, что он только что покончил с собой. Но мне не пришлось совершить подобной глупости, поскольку ни одна душа в доме шума не слышала. Никто не появлялся, и я имел возможность подумать, каким образом отвести от себя подозрения.

Я осмотрел рану на голове убитого и понял, что его смерть никак нельзя объяснить самоубийством или случайным выстрелом какого-нибудь грабителя; у каждого рассудительного человека не могло возникнуть ни малейшего сомнения в том, что смерть произошла от выстрела, совершенного преднамеренно. Единственное, что мне оставалось, это как можно тщательнее скрыть следы преступления и сделать это убийство по возможности более загадочным. Я взял револьвер и отнес его обратно в спальню, там я хотел его вычистить, но не нашел ничего, что могло бы послужить мне для этой цели. Тогда я вспомнил, что видел какой-то платок, валявшийся у ног убитого. Платок этот принадлежал мисс Элеоноре, но я обратил на это внимание только тогда, когда уже вычистил дуло. Я так был смущен этим обстоятельством, что забыл протереть барабан и думал только о том, куда бы подальше спрятать это вещественное доказательство. Но я решительно не знал, куда его деть, пока, наконец, мне не пришло в голову засунуть его поглубже в кресло, откуда я намеревался вынуть его на следующий день, чтобы сжечь у себя в комнате.