Маринка осторожно взяла её и опустилась на пол, так и застал её чего-то там ставивший на стол Коля.

— Ты чего? Этот Демид, он тебя обижал что ли?

— Этот Демид меня спас! Петька, какой он стал большой!!

— Пойдем, поешь и поговорим! — протянул ей руку отец.

Маринка взяв кусочек колбасы, повертела и положила обратно.

— Отвыкла!

Потом устало сказала.

— Пап, я пойду помоюсь и спать, давай завтра поговорим??

Коля крякнул:

— Да, конечно, ты, это, не переживай так, все же нормально.

Маринка как-то невесело улыбнулась:

— Хотелось бы верить!

Намылась, пошла спать, а Коля ошарашенный сидел на кухне и никак не мог переварить эту сегодняшнюю встречу. Его стервозная дочка исчезла, вместо неё прилетела измученная, уставшая душой женщина.

— Вот ведь, хватанула сладкого до слез!

Утром Маринка, привыкшая в горах вставать рано, проснулась, что называется, с петухами. Открыла окно и поморщилась, вместо привычной тишины и радостного щебета птиц, здесь были звуки цивилизации — где-то громко орали вороны, в соседнем дворе завывала сигнализацией чья-то машина, дворники брякали мусорными бачками, шуршали шинами по асфальту непрерывно едущие машины.

— Мдаа, все, как ты хотела, Марина Николаевна!

Пошла на кухню, включила чайник, достала заварку, заварила, попробовала — сморщилась. Рядом с Демидовыми сборами не стояла такая бурда.

Послышались отцовские шаги:

— Чего не спишь, рано ведь ещё?

— Привыкла! — пожала плечами Маринка. — Жила по световому дню.

— А вечерами как же?

— Керосинку зажигали.

— Ты мне это, кофейку сделаешь? Я пока умоюсь, побреюсь?

Маринка кивнула, сделала отцу кофе, нарезала какие-то бутерброды, ощущая себя здесь, в своей квартире как-то не так, потом поняла — как в гостях!

Пришел какой-то задумчивый отец, после кофе вздохнул:

— Марин, я пока тебя не было много о чем передумал… Когда вас, Петьки особенно, не было, жить не зачем стало. Мне трудно говорить, но мы с тобой два барана — не хотели уступать, мать наша рано нас оставила, умела она нас тормозить, эх! Я как отец получился дерьмовый, признаю! Понимаю, что поздно, — он вздохнул, — простить или нет меня, сама решай, да и нужно ли оно тебе, мое запоздалое признание? Но, Марин, за мужиков я зубами буду грызть любого. Петька — да, он мой по крови, да и Галинкино в нем стало проявляться — умеет сглаживать острые углы, хитренько так, а Валик — Валерка? Он у меня самая настоящая опора и надёжа. Пусть, не родной по крови, но по духу. Петьку без него какие-то чурбаны или кто там — душманы — замучили точно бы, он… какой он вернулся… Вот за это тебя прибить хочется. Я, честно, настраивался, что ты такая вся невиноватая явишься, и за пацанов просто биться с тобой.

— Пап, ты мальчишкам не говори, что я приехала, Петька будет дергаться. Пусть нормально отдохнут, мне тяжело, а ребенку… — Маринка опустила голову, помолчала, потом спросила:

— Эта сволочь не объявлялась?

— Какая? А, чурбан? Не, с месяц назад какой-то брат заявился, чего-то там бормотал, что он родня, имеет какое-то право. Я послал, он не понял, Чаплинский помог, в ментовке побывал этот козел, больше не появляется.

— Паспорт мой российский где?

— Да где и лежал — в ящике твоем.

— Я схожу, заявление на развод подам.

— Я хотел тебе про это сказать, честно — боялся, думал, орать придется, мало ли, прошло все у тебя.

— Нет, пап, никогда не пройдет, эта погань меня и, — она судорожно выдохнула, — Петьку продал на самом деле. Вон, как корову или курицу. Сына астма спасла, он при них задыхаться стал, побрезговали поначалу, а там, не будь этого мальчишки, нашелся бы какой-нибудь озабоченный! — она опять дернулась. — Я, ладно, сама полезла, а сын, когда он пропал, я только одного хотела — сдохнуть!

И Коля, вечно орущий и обзывающийся, молчком подсел к ней, обнял крепко и горестно так сказал:

— Что же мы с тобой за идиота два уродились-то? Маринка, дочка, я такая сволочь!!

Маринка, не поднимая головы, горько призналась:

— Я ещё хуже!

Зазвонил Колин сотовый, он нажал на кнопку, послышался торопливый женский, что-то причитывающий голос.

— Тихо, Шур, не торопись, чего у тебя? Так, так, понял, ты это, там, у крана внизу краник закрути, чтоб вода не лилась. Я приеду, сама на колонку сходи, воды для питья только набери с одним ведерком, маленьким. Большое не тащи, рухнешь ещё, меня Валик съест. Приеду, Шур, все сделаю, не волнуйся!

— Маринк, там в деревне кран сорвало, я поеду, а то Шурка в истерике уже. Смешная она: «Коля, дорогая, бида случилас» — передразнил он её.

— Мальчишек зовет «Валик моя», и «Петинька моя». Добрая, им все позволяет, а они как два мужика, охраняют её, помогают все время, то шоколадку ей принесут, то платок какой выберут, подарят, она сначала плачет, а потом бабкам на улице хвалится внуками-то. Ладно, дочь, я пошел собираться, ты это сходи вон на рынок. Одежда твоя вся тебе теперь велика. Деньги на тумбочке.

— Спасибо, пап.

Маринка полезла в гардероб, оглядела все свои шмотки, прикинула к себе, усмехнулась, достала паспорт, нашла старую сумку, положила кошелек, ключи, повертела в руках некогда любимую ярко-красную помаду женщины-вамп, опять усмехнулась и выбросила её в мусорку. Пошла вначале в ЗАГС. Поскольку совместных детей не было, и ещё узнав, что она та самая Носова, чьих мальчишек отстаивали в передаче у Малахова — ей пошли навстречу, пообещав оформить все в кратчайшие сроки.

Поблагодарив, пошла к местному Черкизону — небольшом рынку. Там, едва завидев азиатские личности, резко передумала, понимая, что люди эти совсем не при чем, но сил видеть их, а тем более что-то спрашивать-отвечать, не было никаких. В большом торговом комплексе заметно успокоилась, выбрала в первом же магазинчике подходящие по размеру джинсы, бриджи, пару кофточек. Неподалеку купила босоножки и балетки. Устала здорово, не физически, а от многолюдья. Не стала дотошно как раньше, выбирать — прикупила пару лифчиков, трусов и вдохнула облегченно только дома.

Торопливо включила комп, зашла в скайп, и тут же пошел вызов — Демид звонил.

— Привет! — внимательно вгляделся он в неё. — Что-то видок твой не впечатляет, напряги?

— Да, знаешь, утомилась, ходила в ЗАГС, на развод заявление подала, по магазинам прошлась, кой чего прикупила и устала от многолюдья, от шума-гама.

Демид усмехнулся:

— Знакомо, я первый год, когда приехал домой, мало куда выходил, напрягало сильно, сейчас привык.

Он дотошно выспрашивал Маринку, что и как, она, разговаривая с ним, повеселела, даже заулыбалась.

— Марин, я дней восемь здесь буду, ты звони, мало ли, что-то понадобится, в любое время. Даже если меня не будет, увижу, что был звонок. Дома, сама знаешь, Мик бродяжничать начнет, если я надольше задержусь.

— Демид, я по нему уже сильно скучаю.

— А по мне? — хитро глянул на неё Демид, думая, что Маринка улыбнется.

Она очень серьезно сказала:

— А по тебе — тем более, я пока как лодка в море, вы с Миком мой причал.

— Не грусти, все наладится. Через пару недель скажешь, что так и було.

Но что-то никак не налаживалось. Съездила на работу, зав отделением сказал, что надо написать заявление вновь и хоть завтра приступать. Маринка покачала головой:

— Извините, Сергей Петрович, пока я не могу в многолюдье, тревожно мне, а значит, и работать не получится.

— Жаль, — вздохнул зав, — но и понимаю, по тебе вижу — досталось не хило. Переможешь свою агорафобию, звони или подъезжай!

— Спасибо, Сергей Петрович.

Домой поехала на автобусе, который шел без остановок — электричку с её постоянными остановками и толпами людей, начинался час пик, просто бы не выдержала.

Отец, всю неделю присматривающийся к ней, не лез с расспросами, обходились с ним минимумом слов. Одно только поддерживало пока Маринку — ежедневные разговоры с Демидом. Он тормошил её, заставлял ворчать, улыбаться, познакомился по скайпу с Колей, не стал слушать слова благодарности.