И слава Бога (Елогим, как в VIII:4; см. там) Израилева (не просто: Господня; см. VIII:4) сошла с Херувима (первый раз в Ветхом Завете это слово в ед. ч., но явно в собирательном значении), на котором была, к порогу дома", т. е. здания святилища и святаго святых; слав.: "в непокровенное дому", т. е., в некрытый портик, паперть святилища. Присутствие славы Божией в скинии и храме проявлялось в облаке (Шехина); в таком виде должно быть и здесь слава Господа переменила свое место, как видно из X:3-4. Но с какого херувим или херувимов сошла слава Божия: с херувимов ли Ковчега завета, или явившихся и стоявших по X:3 на правой стороне внутреннего двора? То обстоятельство, что таинственных животных видения пророк еще не назвал херувимами и что он только в X:15, по-видимому, окончательно убедился в тожественности их с херувимами, кажется дает некоторое основание для того, чтобы разуметь здесь херувимов святого святых. С другой стороны, при таком осквернении храма, какое представлено в VIII гл., возможно ли было присутствие в Св. Святых Шехины? Как мы видели в объяснении VIII:12, и Ковчега завета тогда могло уже не быть. Все же возможно разуметь здесь тех и других херувимов, и смысл этого передвижения славы Божией в обоих случаях будет почти тот же. Если слава Божия перешла на порог храма с Ковчега завета, то это было первым шагом ее для удаления из храма, причем остановка на пороге могла показывать, как тяжело славе Божией оставлять свое любимое обитание: в течение видения слава Божия еще раз появляется на этом пороге (X:4) и при выходе из города останавливается на горе. Если же она перешла с херувимов видения, то Бог покидает тронную колесницу, которая собственно предназначалась для удаления Его из Иерусалима, и ступает еще раз на порог своего прежнего жилища, чтобы отсюда дать распоряжение насчет уничтожения города и его населения или произвести суд над Иерусалимом (суд производился в воротах города); или может быть это было нечто вроде прощания с прежним местопребыванием. Так как херувимы святаго святых были только образами настоящих херувимов, явившихся ныне во храме, то слава Божия, почивавшая на тех и других, не могла не быть одной и той же, почему может быть пророк и не указывает, с каких херувимов она перешла на порог храма. При этом глагол "сошла" на том основании, что существительное предшествует ему ("и слава Божия сошла", а не "и сошла слава Божия") можно понимать, как поставленный в давно прошедшем времени, и само по себе более подходяще, что слава Божия еще до 1 ст. меняет свое место. — "И призвал" — все еще без подлежащего: "Он" — вставка русского переводчика.

"И сказал ему Господь (Иегова)". Впервые названо действующее Лицо во всем происходящем, потому что теперь начинается суд, который должен произвести сам Иегова, тогда как до сих пор водит пророка, говорит с ним и звать карателей мог и не непосредственно Иегова "Посреди города, посреди Иерусалима", этого несчастного Иерусалима; эмфазис, ср. IV:1; но слав. и нек. греч.: "среде града Иерусалима…". — "На челах". Не только потому что знак здесь был виднее, но и потому, что этим налагалась особая печать на ум и самоопределение человека, седалищем которых считается голова. Вследствие этого в глубокой древности на челе полагался особый знак принадлежности к известному роду или культу, по которому носитель его являлся неприкосновенным (ср. Быт. IV:15; Smith W. R. Kinship and Marrige in early Arabia, 1885, 215). Небезинтересно привести, следовательно, аналогии: египетский Алис имел на лбу белый треугольник или четырехугольник; на челе индийского Шивы нарисованы плодородные вода Ганга; знак Шивы или Вишну ставится на челе индуса очистившегося в священных водах; японский пилигрим в храме Тенсио Даи Син получает в знак прощения малую квадратную дощечку, на которой большими буквами написано имя Божие и которую он носит на лбу; на челе же и у рабов клеймилось имя их владельца (inscripti. literati servi); отсюда и мог быть взят настоящий образ, впоследствии получивший применение и в Откр VII:3; XIV:1. — "Скорбящих, воздыхающих о всех мерзостях" — не только не участвующих в них. по евр. "тав", может иметь и этот смысл, и означать последнюю букву евр. алфавита; но так как эта буква в древних алфавитах (не только еврейском, но самаританском, финикийском, эфиопском, греческом и римском) имела форму креста, а крест всегда был самым удобным и принятым знаком (и заметнее, чем черта или точка, и самый несложный и естественный после той и другой), почему и назван в алфавите "знаком", "тав", то, если "тав" здесь имеет значение "знак", а не буквы (слав.: "даждь знамения"), подлежащие избавлению все же были отмечены ничем иные, как крестами на челах, — совпадение с христианским знаменем искупления едва ли ненамеренное, хотя и прообразовательное значение этого знака едва ли прозревал сам пророк. Раввины полагали, что тав ставилось на челе, как начальная буква "тора" — "закон" или "тихее" — "пусть останется жив".

"В слух мой" — см. ст. 1. — "Пусть не жалеет око ваше и не щадите". Предостережение от чувства жалости, так естественного в ангелах; если око Милосердого здесь "не жалеет и не милует" (ст. 10; VIII:18 и др.), то со стороны ангелов сострадание в данном случае означало бы недоверие к путям Промысла.

"Старика, юношу и девицу". Перечисление по степени невинности и внушаемого сожаления в восходящем порядке, который далее сменяется нисходящим: "и младенца, и жен". — Младенцы должны быть умерщвлены как имеющие в силу закона наследственности задатки нечестия, которые развившись могли бы опять погубить народ, а также за участие, которое они не могли и не принимать иногда в грехе родителей; см. Иер. VII:18. — "До смерти" — без возможности выздоровления; но скорее просто плеоназм для выражения сильного аффекта гнева. — "Начните от святилища Моего", т. е. от тех, которые во храме и которые согрешили тяжелее прочего народа (LХХ свободно: "от освященных моих", посвященных на служение Богу и долженствовавших быть святыми). Ангелы каратели могут начать с того места, где стоят: суд не терпит никакого замедления. — "И начали они с тех старейшин, которые были пред домом", т. е. упомянутых в VIII:16 огнепоклонников, которые хотя там не названы старейшинами, а просто "мужами", но это само собою разумеется из места, которое они занимали.

"Оскверните дом": не стесняйтесь тем, что оскверняете храм. Для священного места естественно пролитие человеческой крови, как присутствие трупа, составляло величайшее осквернение (Чис. ХIX:11), и вершина трагизма, что сам Иегова требует осквернения Своего храма; в нем уже ничего святого нет: кровь не осквернит его больше того, сколько сквернили мерзости идолослужения. "Дом" может означать здесь, как и в ст. 6, не все здание храма, а только здание святилища и святаго святых, потому что эта святейшая часть храма могла оскверниться пролитием крови не только в ней, но и перед ней. Тогда дальнейшие слова будут не повторением, а продолжением мысли: св. дом осквернится, если "дворы (храма)" (слав. "пути", т. е. улицы города) наполнятся трупами. — "И выйдите". Слово, указывающее на быстроту, с которой исполнены повеления Божии и которое отмечается также ст. 5 и 11. Шесть так быстро приводят в исполнение приказание, что Господь за это время едва может произнести: "оскверните дом"; LXX вместо: "и выйдите. И вышли, и стали убивать" имеют: "исходяще изсецыте", таким образом совсем не передают об исполнении приказания, как само собой понятном.