«Девушка снова послала тебя читать Розенталя? Не можешь найти работу из-за неграмотного резюме? Охрана речи штрафует тебя каждый день? Делаешь четыре ошибки в слове “еще”? Измени свою жизнь! Эффективная методика очистки речи и полного восстановления грамотности доктора Х уже дала свои результаты. Стопроцентная грамотность — это не миф!»

Дантес осуждающе глянул на бабку поверх буклета. Без словаря ясно, что это жулики.

— Сначала все было хорошо, — сказала та, будто услышав его мысль. — Сходил туда мой Миша в первый раз, вернулся — любо-дорого глядеть, говорит лучше, чем по телевизору, ни одного бранного слова. Точно, думаю, полное очищение речи, не врут. Письмо написал в домоуправление — хоть бы одна ошибка. Жена к нему вернулась... Только вот на работе задерживаться долго стал... А позавчера вечером звонит мне — мол, надо в клинику по делу, рано не ждите... И пропал. Так и нет его с тех пор, я уж все обзвонила...

Не их это было дело. Такими лавочками занимался обычно Второй отдел. Но Дантес забрал у старушки буклет, расспросил ее о сыне и заверил, что позвонит, как только что-нибудь станет ясно.

***

Шеф, когда Валентин явился к нему с рапортом, сидел с мрачным видом, уставившись в газету.

— Кофе, — обронил он, не поднимая взгляда.

— Со сливками? — уточнил Дантес.

— Оно, мое, — сказал шеф. Валентин уронил руки.

— Не может быть, — ответил он тихо. Ему швырнули через стол газету.

«Поправка относительно рода слова “кофе” была принята парламентом в первом чтении, что вызвало бурную реакцию со стороны поборников правильности речи. Многочисленные акции протеста прошли на улицах столицы...»

Дантес бросил газету, словно обжегшись.

— Чередовать вашу гласную! Куда же мы катимся?

— Это ты мне скажи. Что будет дальше? Они узаконят «ложить» и «звонить»? Я вообще не понимаю, как парламент мог пропустить такое. Может, Совет на него надавил?

— Да зачем это им?

— Кто знает... Ну, что у тебя еще?

Дантес протянул шефу буклет:

— Очередная клиника для безграмотных. Утверждают, что там человек пропал...

— Это в редактуру. У нас и так вися... кхм... нераскрытых дел полные руки. Тем более что клинику эту я знаю, вполне солидное заведение, несмотря на... фривольную рекламу. С лицензией.

Валентина интересовало, кто и в каком состоянии мог выдать лицензию подобному учреждению, но у шефа он уточнять не стал. Тот считал, что любого, кто хоть на йоту повышает уровень грамотности в городе, можно причислять к лику святых. Скорее всего, он был прав...

— Как интересно. А что у них за прогрессивная методика такая?

— Дантес. Займись-ка лучше вывесками на Вайнера, там опять понаставили лишних букв...

Совет писателей, разумеется, способен был на самые разные гадости. И мог позволить себе давление на парламент. Самих авторов туда бы не пустили — со своей способностью изменять мир одним росчерком пера они могли бы натворить Розенталь знает что. Во все времена памфлетчиков и всяких политических писак ловили и сажали. Не потому, что они были против правительства, а оттого, что нарушали одну из главных заповедей Совета — принцип чистого искусства. Бывали, конечно, у корректоров провалы: взять хоть «1984», после его публикации в Англии чуть не весь редакторский отдел попросили с должностей.

Но какое дело авторам до рода несчастного кофе?

***

Разобравшись с вывеской на Вайнера (остроумный конкурент заменил в «Веке золота» «з» на «б», и лавку залило вонючей темной водой), Дантес в участок не вернулся. Он сел на маршрутку и поехал в самый криминальный район города, куда даже редактора не совались по одному.

Там, в крае унылых многоэтажек и редких магазинов, жил Шульц, бывший напарник Дантеса, а теперь — речевой преступник, уволенный из органов. От тюрьмы Шульцу удалось отписаться — во многом благодаря напарнику. Однако он предпочитал лишний раз не попадаться на глаза властям. И другу открыл только после кодового стука.

— Ну и рожа у тебя, Дантес, — с момента своей отставки Шульц стал вольно относиться к излишнему цитированию.

— Загоняли на работе. Плохо без напарника...

— Не намекай, Валя, — вздохнул бывший корректор. — Ты же знаешь, что обратно меня не пустят. Ну, чем тебе помочь?

— Ты креведко, — сообщил Дантес.

— Ну, знаешь, если ты явился меня оскорблять...

— Ты говоришь на олбанском и не можешь обойтись без паразитов. Вдобавок в школе по русскому ты получал только двойки, так что ситуация запущенная. Но я знаю клинику, в которую ты можешь обратиться. Анонимно, разумеется. По совету друга.

***

Клиника находилась почти в самом центре города. Неплохие же деньги приходится платить за аренду, думал Шульц, поднимаясь по узкой лестнице. В приемной пахло отчего-то как в стоматологии: клеенкой и обезболивающим. Его передернуло.

— Добрый день. У вас назначено?

— Не совсем, — помотал головой отставной корректор. — Я, это... как бы... в общем, мне друг посоветовал сюда прийти. У меня, того... паразиты совсем заели, в общем.

— Вам требуется консультация? — белозубо улыбнулась девушка, снова напомнив о стоматологии.

— Ну типа... как бы... да.

— Хорошо. Я доложу доктору о вашем визите. А вас пока попрошу написать небольшой диктант...

Минут через пятнадцать после того, как девушка забрала тест (Шульц надеялся, что сделал правдоподобное количество ошибок), его провели в кабинет к доктору — высокому человеку с доброжелательным, но нечитаемым взглядом.

— Ну что же, господин Шульц, расскажите, что вас беспокоит...

Экс-корректор выложил припасенную легенду, как следует разбавленную паразитами. Доктор почеркал красной ручкой в диктанте и покивал:

— Ну что ж, лечение лучше начать в ближайшие сроки... Вы обратились к нам вовремя. Некоторые запускают речь до такой стадии, что потом, простите, всякая лингвистика бессильна. Варвара рассказала вам про нашу методику?

— Мне друг мой рассказывал, Миша Нестеров. Он это... ну типа еще хуже меня был. А к вам сходил, теперь, грит, все просто супер. Он теперь, как бы, у вас, это, торчит, все время грит, типа дела в клинике...

— Нестеров? — Врач посмотрел на него с удивлением. — Пациента помню, безусловно, но я не видел его с тех пор, как выписал...

— А... ну типа я че-та не так понял... Извиняюсь. А че там насчет методики?

— Лечение у нас, — доктор прихлопнул рукой некстати зазвеневший телефон, — основано на нейролингвистике. А еще мы используем творческий подход.

Как у любого уважающего себя корректора, от слова «творческий» у Шульца заныло в животе.

— Сначала, — продолжал доктор Х, — мы восстанавливаем навыки распознавания лингвистических объектов и синтаксических конструкций. Потом, когда пациент достаточно восстановится, начнутся лечебные тренировки тех структур сверхсознания и подсознания, которые отвечают за грамотность. Что же до слов-паразитов, то здесь мы используем медикаментозное лечение...

Тут он заметил, что Шульц клюет носом.

— Однако прежде всего, — сказал он, — прежде всего мы избавим вас от страха. Что мешает нам писать правильно? Страх. Мы подсознательно боимся учительницы русского, которая в детстве била нас указкой. Или штрафа от корректоров. Или просто — последствий, если напишем что-нибудь не то. Нас хорошо научили бояться — но ведь этот страх чаще всего надуманный...

— Ну это вообще супер, — сказал Шульц. — Док, а можно вопрос? Чего это у вас такое с именем?

— Стиратель, — вздохнул врач. — Как выражаются корректоры, я «попал под перо» какому-то недоброжелателю. Что ж, как видите, и так можно жить...

***