– Сио, сио, сио, – свистнул ткач, которого я видел в Пакараосе.

На вершине Мурмуньи появился Гарабомбо, едва дыша, весь в крови. Он показал на разбросанные тела.

– Трусы! Почему вы оставили нас одних?

– Мы ничего не видели, Гарабомбо!

– Не видите, что вся Мурмунья горит?

– Ничего мы не видели!

Он глотал небо открытым ртом. Опять затрещали выстрелы.

– Стреляют, – сказал он и встал. – Будем биться?

– Будем.

– Так будем или нет? Говорите правду! Хотите бежать – не держу.

– Будем.

– Строй-ся!

Тогда за нашей спиной показалась еще одна шеренга солдат.

– Руки вверх!

Я не знал, что это такое, и еще я не знал, что у меня изо рта летела голубая мошка.

– Чего ты столько ешь?

Дурак покатился со смеху.

– Думаешь, внизу есть не хочется?

Из этих его слов я вывел, что должен запастись едой, с вечера, раньше, чем лечь, я ставил еду под кровать. Сперва ничего, а потом стала она куда-то деваться. Проснусь – нету. И мясо, и каша, и картошка, и початки маиса. Значит, кто-то их уносит к себе.

Конокрад бросился на землю и посмотрел на небо, где уже летали ястребы. Стреляли поменьше. Может, пули кончились? Он ощупал тишину, встал, полез на Мурмунью. Наверху его затрясло – вся Гапарина пылала. Сотни домов исчезли в дыму! Ветер чуть не сдул с него шляпу. Под Уагропатой собралась конница общины.

– Сио… – просвистел один скотовод из Янайчо, с которым он как-то поспорил из-за цены.

– Сио, сио… – просвистели две незнакомые мошки. Конница общины готовилась к новой атаке!

Он увидел каску на голове Мелесьо Куэльяра. Продвигаясь к ним, он взглянул влево, где несколько всадников оберегали женщин и детей, и почти сразу вправо, где от Юмпака, судя по блеску оружия, шел эскадрон, чтобы отрезать отступление.

– Они, гады, убьют женщин и детей! – закричал он.

Ему ответило предсмертное ржанье, и он увидел среди камней коня по кличке Леденец. Он пошел к нему. Конь пытался скатиться на обагренную траву, где лежали Задира и Красавец. Конокрада он узнал, тот погладил его по холке. В стороне Юмпака опять стреляли. Неужели они способны убивать женщин и детей? Он снова полез на Мурмунью и ясно увидел сверху, как движется эскадрон. Он ударил ногой, как копытом. Кони отвечали ему тревожным ржаньем. Он все бил ногой. Из лощины вышли Подсолнух, Пингвин, Травка, еще какие-то кони и мулы, он их не знал.

– Что случилось? – спросила Травка.

– Солдаты убивают и жгут, подружка. Идем защищать нашу землю!

– Она не наша. Пусть защищают, если хотят, ее хозяева.

– Да их убили, Травка! – сказал Подсолнух.

– Я думала, они спят.

Тут они услышали жалобный плач, какие-то дети шли и плакали.

– Это не Ханампы? – встревожилась Травка. Ее хозяин жил рядом с Ханампой. Она знала все радости и беды, все удачи и горести этой семьи.

– Ая-я-я-яй!.. Ая-я-я-яй!.. Папеньку нашего убили. Ая-я-я-я-я-я-яй!.. Маменьку убили.

Они очень медленно шли и медленно плакали.

– Ну, это уж слишком! – вскричал Подсолнух.

– Да! – сказала Травка. – Идем! Надо на них напасть! Командуй!

– Мало нас, – сказал Подсолнух. – Позовем других!

Они заржали и забили копытами. Дети прошли. Яростное ржанье приблизилось. Вскоре собралось почти пятьдесят лошадей, все больше оседланных. Конокрад не решился спросить, где их хозяева.

– Сио, сио, сио! – просвистели три толстые мошки и одна поменьше, кажется – новый ризничий из Чинче.

Годились не все, пятнадцать были ранены. На самой вершине Гром упал. Конокрад посмотрел на лагерь, отделенный теперь от беглецов. неполными пятьюстами метрами.

– Один справлюсь! – крикнул Подсолнух и поскакал вниз.

Конокрад улюлюкал, пришпоривая Патриота. За ними, стуча копытами, неслись кони. Вихрь налетел на солдат. Те уронили от удивления автоматы. Кони, с яростным ржаньем, окружили их. Подсолнух укусил одного капрала, тот убежал, громко крича.

– Что там?

– Где?

– Вот там!

– Лошади на солдат напали.

– Сбесились! – в ужасе и гневе кричал какой-то сержант. – Бешеные!

– Сбесились или нет, стреляй!

Отряд распался надвое. Нас зажали с двух сторон. Мы спустились к дороге. Я знал все скалы, ущелья, изгибы, ручьи. Они заставили нас нести первых убитых, и мы тащили десятерых. Я посмотрел в открытое-лицо Освальдо Гусмана, казначея, оно было залито кровью. Тогда я вспомнил, как он собирал деньги: «Давайте на раненых, на передачи!..» Ты собрал себе на похороны, дон Освальдо! Было три часа. Я почувствовал что-то мокрое под пончо. Мы различили Тамбопампу.

– Это кто такие?

– Сио, сио, сио.

– Пленные из Чипипаты, полковник.

– Сио, – просвистела мошка, вся в бумажных лентах.

– Провести сквозь строй!

– Сио, – свистнула мошка, она была мне должна барана.

– Раздевайсь!

Я подумал: только жена видела тебя голым. Еще рано, еще светло. Солдаты встали двумя рядами. Какой стыд, Маседонио. в твои-то годы, и соседи увидят тебя нагишом!

Со всех сторон спускались солдаты. Я посмотрел на мертвых, сложенных у дороги. За столом сидел и пил настоящий полковник, Маррокин. Я говорю «настоящий», потому что с тех пор, как я командую конницей, меня в Чинче тоже зовут полковником. Но это неправда!

– От них не убежишь, – сказал Конокрад, кусая травинку. Стреляли все ближе.

– Дорогу перекрыли, – сказал Конокрад, припадая ухом к земле.

Гарабомбо взял под уздцы лошадь Окасо Кури и медленно, просто не вытерпишь, повел ее к хозяину.

– Слушай, Окасо!

Невысокий, морщинистый человек с изъеденными кокой губами подошел к нему, не покидая своего одиночества.

– Кури, мы живыми не уйдем, а вот этот должен пересечь горы. Понятно? Что хочешь, а помоги ему перейти через Ла-Вьюду. Любой ценой, но чтобы остался жив. – Он обернулся. – Уходи, Дон! Сам видишь, даю тебе последнюю лошадь. Она хорошая. Кури тебя переведет через пуну. – Гарабомбо засмеялся. – Он у нас вообще-то свинья, но через горы тебя переведет.

– Гарабомбо; я бы хотел…

– Не доводи меня! Садись на коня, спасайся!

Конокрад засмеялся.

– Чего ржешь, дурак?

– Вчера я долг отдал. Ох, знал бы!..

Гарабомбо повернулся к своим.

– Дороги перекрыты. Наш друг должен что-то есть. Отдайте ему все.

Они сунули руки под пончо и вынули картошку, которую там держали, чтобы не остыла.

– Перчику возьмите, – улыбнулся Конокрад.

Стреляли все ближе. Пришелец сел на коня. Даже по запаху было слышно, как он боится.

– Постой-ка, дон!

Кури и пришелец остановились. Гарабомбо долго на него смотрел.

– Вот так! – Он засмеялся. – Хотел тебя запомнить, мы уже не свидимся.

– Гарабомбо, я тебе обещаю…

– Ладно, не болтай! Ты не вернешься, дон. Попробуй спастись!

Конокрад все улыбался.

– Со мной много чего бывало, – робко сказал он. – Обо мне можно написать. – Он засмеялся. – Не забудьте скажите, что я холостой.

– Кури, ты мне жизнью ответишь, – сказал Гарабомбо.

Кури прощался с ними взглядом. Пришелец хотел обнять Гарабомбо, но тот его оттолкнул.

– Не слышишь, стреляют? Спеши, так тебя перетак!

Полковник, настоящий полковник Маррокин, спросил:

– Почему вы его так стережете?

– Он командовал у них конницей, господин полковник.

– Почему не убили сразу?

– Не знаю, господин полковник. Стреляли, стреляли, только лошадь упала.

Тут явился солдат, которого я ударил шпорой в Курупате, показал свою гадкую рану и забрызганные штаны.

– Вот что он сделал, этот гад, господин полковник!

– Обыскать!

– У него нет ни ножа, ни ружья, господин полковник.

– Как зовут?

– Мелесьо Куэльяр, сеньор.

– А «полковник» где, трам-тарам? – поправил меня сержант и хлестнул по лицу.

Пленный дернулся. Маррокина обожгла ярость, из-за этих сволочей его ребята даже не завтракали! Помещики обещали и еду, и коней. А где кони, где еда? Тоже хорошие гады! Сумерки метались в пламени хижин. Спокойствие пленного выводило полковника из себя. Пленный этот был крепкий, лицо открытое, глаза большие, кожа очень светлая. Ни ростом, ни цветом он не походил на общинника.