Заметив ее равнодушие к восточным изыскам, эмир с улыбкой пожал плечами, продолжая следить за тем, как его гостья, изящно разделывая персик, отправляет ломтики сочного плода в рот. При этом в его взгляде сквозило нескрываемое мужское восхищение.

Джоанна молчала, понимая, что едва ли ей стоит распространяться о себе, сестре маршала тамплиеров, злейших врагов сарацин. Впрочем, если эмир знает ее имя, то ему наверняка известно и все остальное.

Молодая женщина терялась в догадках, но в конце концов предпочла не задавать вопросов, предоставив эмиру Малику вести и направлять беседу. Подобно большинству мужчин, он явно любил главенствовать в разговоре.

Среди множества тем, которых коснулся эмир, одна особенно удивила Джоанну. Оказывается, мусульмане, в полном согласии с Кораном, весьма почитают Ису, то есть Иисуса, сына праведной Мариам, считая его пророком и посланником Аллаха, а женщины-мусульманки часто обращаются с просьбами к матери Исы.

Для Джоанны это оказалось полной неожиданностью, однако когда она спросила, отчего же мусульмане отказываются величать Иисуса сыном Божьим, если они признают, что он появился на свет без участия отца? Эмир на это рассмеялся: только назареяне, заблуждаясь, именуют Ису Спасителем мира, тогда как он всего лишь пророк. С таким же успехом Богом можно было бы считать Адама, который также не имел земного отца. И правоверные до сих пор не понимают: зачем крестоносцы прибыли сюда, если гробница Исы давным-давно пуста?

Дымчато-фиалковые глаза Джоанны вспыхнули. Она многое могла бы сказать этому вельможе о Гробе Господнем, который мусульмане считают пустым. Но что толку проповедовать иноверцу догматы христианства? Поэтому она просто отвернулась, приняв оскорбленный вид.

Малик с усмешкой поглядывал на нее, пока не обнаружил, что взгляд его прелестной гостьи устремлен на столик, инкрустированный квадратами слоновой кости и черного дерева. На столике были расставлены шахматные фигуры, и Джоанна отметила по их положению, что ее гостеприимный хозяин, должно быть, провел за доской немало времени, разыгрывая сложную партию. Но с кем? Неужели в одиночестве? Это породило в ней новые подозрения: эмир поджидал ее здесь и был уверен, что она приедет. Едва ли он стал бы искать место для отдыха вблизи от переполненной крестоносцами Акры.

Эмир тотчас принялся объяснять гостье, что перед ней — дивная игра, в которой сосредоточена вся мудрость мира. Джоанна невольно рассмеялась.

— Вы, очевидно, и впрямь считаете нас варварами, если не ведаете, что шатрандж, или шахматы, как мы их называем, известны в Европе не хуже, чем на Востоке!

Лицо ее собеседника выразило недоумение — ведь тамплиеры, например, никогда не играют в эту игру. Джоанна подтвердила: действительно, шахматы и охота — если только это не охота на львов, опасных для паломников, — под запретом в ордене Храма, так как считаются слишком азартными забавами. Но сама она любит шахматы.

Эмир удивился:

— Впервые вижу женщину, обученную шахматной игре!

Джоанна почувствовала себя польщенной и, чтобы окончательно поразить эмира, быстро взглянула на расстановку фигур на шахматной доске и, оценив позицию, заявила, что для победы белых достаточно трех ходов — и тут же продемонстрировала это, передвинув фигуры и поставив мат черному королю.

Эмир усмехнулся в бороду, а потом неожиданно предложил ей сыграть.

Джоанна охотно согласилась. Дома она нередко садилась за доску с отцом или одним из братьев и считалась хорошим игроком. Играла она и с мужем, но Обри постоянно проигрывал и смертельно обижался. Отец однажды объяснил Джоанне, как по манере игры в шахматы можно разгадать характер противника, и ей вдруг захотелось узнать — каков он на самом деле, ее неожиданный знакомец.

Партия началась довольно быстро, но потом оба призадумались. Уже и солнце поднялось высоко, а они все еще склонялись над доской. Услужливые темнокожие рабы овевали их опахалами из страусовых перьев, отгоняя зной. Джоанна заметила, что эмир Малик играет смело и рискованно — не боится жертвовать тяжелые фигуры ради достижения цели и всегда имеет варианты на случай неудачи. Однако он не был готов к тому, что женщина окажется способной разгадать его тактику, и подолгу обдумывал позиции после того, как неожиданные ходы противницы разрушали его замыслы. И при этом он отнюдь не выражал неудовольствия. Наоборот!

— Я польщен, что сегодня у меня такой противник, как вы, прелестная леди Джованна, — заметил эмир после одного из ее самых удачных ходов.

Он склонился над доской, обдумывая положение, в котором оказался его ферзь после хода Джоанны, а в ее голове молнией мелькнула догадка, от которой ей пришлось зажать рот ладонью. Боже правый! Малик говорит с сильным акцентом, и она только теперь расслышала, что он называет ее не Джоанной, а так, как на итальянский манер зовут сестру Ричарда, — Джованной!

Собравшись с духом, она решилась спросить, откуда ему известно ее имя.

Эмир оторвался от доски. Его темные глаза снова блеснули весельем.

— О, я многое знаю о вас! Мне известно даже, что вам нравится, когда вас называют именем дивного цветка, который выращивают в садах Сицилии.

У молодой женщины перехватило горло. Так и есть!

Она склонилась над доской, словно в раздумье, а на деле, чтобы скрыть волнение. Итак: эмир Малик определенно знал, что встретит в лесу на холме Иоанну Плантагенет. Которой нравится, когда ее называют Пионой. И король Ричард хотел, чтобы они встретились. Зачем? Кто в действительности этот эмир? Что стоит за этой странной интригой? Зачем Ричарду понадобилось знакомить иноверца с сестрой?

Джоанне едва удалось справиться с желанием немедленно объявить Малику, что она вовсе не та, за кого он ее принимает. Однако что-то — осторожность, страх или чутье — подсказало ей, что этого делать не следует. Но после своего открытия она так растерялась, что сделала пару скоропалительных ходов, и в итоге партия, которую она безусловно выигрывала, окончилась вничью.

— Пат, — вздохнул Малик и откинулся на подушки. — Не желаете ли еще сыграть?

Тут Джоанна осмелилась напомнить, что и без того слишком долго пользуется его гостеприимством. Становится все жарче, да и в Акре о ней уже беспокоятся.

Эмир отвечал, что не смеет ее задерживать. Однако просит — нет, умоляет! — завтра снова прибыть на это же место, чтобы… чтобы сыграть еще одну партию и окончательно выяснить, кто из них более сильный игрок.

На его лице заиграла лукавая улыбка.

Джоанна не знала, как быть, и отчаянно волновалась. Смеет ли она обещать что-либо подобное от лица сестры короля?

По дороге в город она попросила шотландцев хранить в тайне то, что случилось на прогулке. Но скрыть это от Иоанны она не могла и не хотела.

Когда же Джоанна поведала сестре Ричарда обо всем, та была безмерно удивлена, хотя в ее вопросах слышалось больше любопытства, чем тревоги. В неожиданной, как сочла Иоанна, встрече ее кузины с сарацинским эмиром было немало забавного и курьезного, — но и только.

Джоанна так и не осмелилась высказать свои подозрения, однако по-прежнему была абсолютно убеждена, что эмир ждал на холме именно сестру Ричарда Львиное Сердце — Иоанну Плантагенет. И тем большая растерянность охватила ее, когда король, в тот же вечер навестивший Пиону, вновь принялся настаивать, чтобы она и завтра совершила верховую прогулку.

— Праведный Боже, как же мне объяснить ему, что, несмотря на все достоинства арабской лошади, я все еще не в состоянии сесть в седло! — сокрушалась Пиона.

Кончилось тем, что она снова обратилась к Джоанне, попросив заменить ее, и та с неожиданной готовностью дала согласие. Странный азарт побуждал Джоанну продлить это необычное приключение, которое отвлекло от горестных мыслей.

Шотландцы ворчали, недовольные тем, что им снова придется вводить в заблуждение короля, однако чуть свет уже ждали в одном из двориков замка появления мнимой королевы Сицилийской.

Акру маленький отряд покинул перед самым восходом солнца. Эмир поджидал Джоанну на прежнем месте, но на этот раз он предложил своей прекрасной спутнице просто прокатиться верхом. Во время прогулки по холмам речь зашла о достоинствах восточных и западных лошадей, и в этом Малик нашел в Джоанне достойную собеседницу. Разговор чрезвычайно оживился, они даже заспорили, хотя эмиру не всегда хватало запаса франкских слов, чтобы сформулировать свои доводы. В таких случаях он горячился, начинал размашисто жестикулировать, отчего его вороной конь взбрыкивал и храпел, хотя это только веселило всадника. Малик оказался превосходным наездником, с легкостью правил конем и не раз повторял, что лошадей никогда не следует бить хлыстом — это все равно, что хлестать танцора, требуя от него грации и достоинства в движениях. Конь под наездником должен быть гордым.