Маршал с легким звоном извлек из ножен меч — длинный, атласно-серый, с узким и глубоким долом,[144] — подходящее оружие, чтобы сразить этого негодяя, кем бы он ни был.

Лазарит отступил, опустив руку в кольчужной перчатке на рукоять своего меча.

— Вы не в боевом доспехе, — с легкой грустью заметил он. — Схватка будет неравной.

Это так. Отправляясь на военный совет, Уильям не стал облачаться в доспех, что было бы обременительно в такой зной. Но сложившаяся за годы жизни в Палестине привычка заставила его и сегодня надеть под тунику стеганую кожаную куртку, его руки от кистей до локтя покрывали стальные наручи, а на плечах лежала кольчужная пелерина, капюшон которой был откинут на спину.

Маршал неторопливо вынул из-за пояса кожаные перчатки, натянул их и шагнул к стене, чтобы снять один из щитов. Оказавшись спиной к врагу, он напрягся, готовый мгновенно развернуться, но тот не попытался нанести удар сзади. Благороден? Презирает? Удивлен? Не успел среагировать? Де Шампер узнает это, когда дело дойдет до поединка. В любом случае человек этот не должен от него ускользнуть.

Прикрывшись щитом, маршал атаковал первым, но его стремительные и резкие, прощупывающие противника удары были с легкостью отражены лазаритом. Он повторил атаку — с тем же результатом. Клинки сшибались с резким лязгом, высекая искры.

Теперь уже ни один из сражающихся не рвался вперед — они кружили, время от времени делая выпады или нанося удары в поисках слабых мест в обороне противника. Однако и тот, и другой понимали, что затягивать поединок не стоит. Первым не выдержал де Шампер: он знал, что лазарит не посмеет убить маршала ордена в стенах Темпла, тогда как у него самого была единственная цель — уничтожить негодяя. Улучив момент, он нанес неожиданный и сокрушительный засечный удар. Меч с пронзительным свистом рассек воздух, но противник успел уклониться, отпрыгнув в сторону, и тамплиер был вынужден повернуться вслед за ним. Тотчас последовал ответный диагональный удар снизу, который Уильям сумел отразить щитом.

Мореный дуб, обтянутый бычьей кожей, выдержал, но лишь теперь маршал в полной мере смог оценить мощь противника. Тот был выше его и казался более стройным, почти хрупким, однако под его кольчугой скрывались стальные мышцы. К тому же он был значительно моложе де Шампера, быстрее и подвижнее. Отступая и расчетливо обороняясь, лазарит вынуждал его атаковать снова и снова в расчете на то, что маршал выдохнется первым и совершит роковую ошибку. Не тут-то было! Тамплиер уже знал, как заставить противника перейти в наступление: шаг за шагом он теснил его в угол галереи, где стены и колонны не позволят врагу маневрировать с такой ловкостью.

Расчет оказался верным: зажатый в углу, лазарит вынужден был ринуться в атаку, чтобы вырваться из ловушки. Он действовал с невероятной, поистине фантастической быстротой — быстрее любого воина, с которым маршалу когда-либо приходилось сражаться. Его меч наносил десятки мгновенных горизонтальных и вертикальных ударов, и большинство из них были нацелены в незащищенную голову тамплиера, ибо тот мастерски пользовался щитом для защиты корпуса.

Де Шампер едва успевал отражать этот смертоносный шквал, пользуясь то сильной частью своего меча, то краем щита, то умбоном,[145] расположенным прямо в центре креста, изображенного на щитах храмовников. Одновременно краем глаза он успел заметить, что в проеме двери показались несколько орденских сержантов, однако, помедлив, бесшумно удалились. В замке воинственного ордена поединки такого рода — вещь обычная, и нет ничего удивительного в том, что маршал решил испытать новичка-лазарита.

Уильям не окликнул их, не приказал схватить чужака. И не из гордыни, даже не из желания своей рукой отомстить за бесчестие сестры. В эти мгновения он искренне наслаждался схваткой с великолепным противником и в то же время был совершенно уверен, что тот от него никуда не ускользнет. Он в его руках. Независимо от исхода поединка, бежать ему просто некуда — ведь они в Темпле!

У лазарита была отменная кольчуга — двойного панцирного плетения, гибкая, но очень прочная. Де Шампер уже дважды задел его, но она выдержала, хотя его противник не обошелся бы без синяков, если б имел шанс выжить. Но этого шанса у него не было.

Маршал уже понял, что тот, кто противостоял ему в поединке, обучался не обычному бою на мечах, как все крестоносцы: он чаще наносил режущие удары, нежели рубящие. Это характерно для тех, кто поначалу овладел саблей, а уж затем взял в руки прямой клинок. Что, если перед ним и в самом деле сарацин? В следующее мгновение, когда их клинки скрестились и лица противников оказались рядом — одно раскрасневшееся, с прилипшими к вискам влажными прядями, другое — скрытое стальной личиной, из-под которой в свете факелов напряженно сверкали голубые глаза, он отбросил эту мысль. Его враг — не араб и не тюрк. Предатель на службе у неверных! Такие не заслуживают ничего, кроме смерти!

Однако под натиском лазарита Уильяму пришлось отступить. Он пятился, пересекая просторный зал по диагонали, а лазарит наносил удар за ударом, целя то в голову маршала, то заходя слева, чтобы добраться до той стороны тела, которую не прикрывал щит. Во время одного из разящих выпадов, когда враг оказался совсем близко, де Шампер сделал неуловимое движение, и окованный сталью край тяжелого щита, проскользнув под нижним краем топхельма, с силой врезался в горло противника.

Голова лазарита запрокинулась, он отпрянул, и этого хватило, чтобы маршал успел нанести колющий удар в плечо. Из-под шлема раздался глухой возглас, но кольчуга и на этот раз устояла. Незнакомец тут же перехватил меч в левую руку, чего де Шампер не ожидал. Он попытался закрыться щитом от свистящего горизонтального удара, но было поздно — сталь сверкнула у самых его глаз. Спасло Уильяма только то, что он рывком отдернул голову, а в следующее мгновение из-под волос на бровь, а затем и в глазницу поползла струйка крови.

Его противник одинаково хорошо владел обеими руками, но теперь, когда меч лазарита находился в левой руке, у де Шампера появилось преимущество в обороне. Поэтому он тотчас бросился в атаку, нанося один за другим множество засечных, подплужных и вертикальных ударов. Сшибаясь, клинки высекали снопы искр. Маршал торопился — кровь, стекая со лба, слепила его, у него не было ни времени, ни возможности протереть глаза, и его меч мелькал все стремительнее.

Де Шампер и сам не уловил мгновение, когда каким-то чудом ему удалось обезоружить лазарита. Клинки скрестились, острие его меча скользнуло за гарду меча противника, он резко сделал короткое вращательное движение — и меч лазарита лязгнул, ударившись о плиты пола не меньше чем в десяти шагах от них. Маршал в упор смотрел на обезоруженного врага, восстанавливая дыхание.

— Вот и все, лазарит!.. Или кто ты там на самом деле…

Однако это был далеко еще не конец. Правая рука Мартина уже обрела чувствительность и подвижность, и в следующую секунду он неуловимым движением выхватил из-за спины бич, заткнутый за пояс. Плетеный сыромятный ремень развернулся кольцами, как сонная змея.

Уильям де Шампер усмехнулся. Напрасная надежда! Что может бич против отточенного, как бритва, клинка?

Но тут же последовало молниеносное движение, плетеный ремень с шуршанием рассек воздух, и адская боль в кисти руки, которой Уильям сжимал меч, заставила тамплиера охнуть. Вшитая на конце бича свинчатка даже сквозь перчатку размозжила плоть, резкая боль обожгла, и меч тамплиера со звоном упал на каменные плиты.

«Он победил», — с изумлением понял де Шампер. Но он не мог позволить этому ловкому лазутчику уйти.

Какая ошибка! Надо было сразу кликнуть стражу!

Маршал уже готовился это сделать, когда незнакомец захлестнул бичом его колени и рванул к себе с такой силой, что храмовник рухнул навзничь. Его затылок с силой ударился о каменный пол, а в лицо сверху врезался окованный край щита. Уильям был оглушен, но это длилось всего мгновение — в следующий миг он неистово закричал: