– Дядь Коль, ты тут?! – громко крикнула девушка.

– Ага, здесь, – донеслось откуда‑то из глубины склада, а затем что‑то внушительно и гулко грохнуло по полу – видно, что‑то тяжелое с полки свалилось.

Не успело под сводчатым потолком ангара отгулять эхо, как из‑за полок послышались едва слышное, но очень экспрессивное и явно матерное шипение. Правда, Женька разобрать не смогла ни слова, хоть и прислушалась.

Буквально через минуту на освещенный настольной лампой пятачок вышел, слегка прихрамывая на левую ногу, хозяин всех здешних смертоубийственных «сокровищ» – старший прапорщик Грушин.

– Дядь Коль, вы в порядке? – наперебой загомонили девушки.

– Нормально, красавицы, – только отмахнулся кладовщик. – Старею, наверное. Раньше я такие коробки по три штуки за раз таскал – и даже дыхание не сбивалось, а тут – поползла и не удержал.

Женька тихонько хмыкнула, решив про себя, что к этой самой коробке Грушин последний раз, наверное, в те героические и весьма далёкие времена прикасался – уж слишком густо его плечи и неприкрытая кепкой макушка были усыпаны крупными хлопьями светло‑серой пыли. Словно подтверждая ее догадку, прапорщик громко чихнул. Правда!

– Так, девчонки, особо не располагайтесь, сегодня у меня для вас особое задание, – огорошил Грушин девушек, уже было начавших снимать с плеч полученные у него же самозарядные карабины Симонова.

– Серьёзное? – озадаченно наморщила нос Женька.

– А то! – поднял вверх указательный палец кладовщик. – Можно сказать – вопрос жизни и смерти. Ну, может, и приврал слегка, но только самую малость.

– А мы потянем? – как‑то испуганно пискнула одна из Женькиных соседок.

– Вы? – Грушин сурово сдвинул брови к переносице. – Должны потянуть! Иначе я решу, что сильно в вас ошибся. Всё, Зухра‑Лейла‑Гюльчатай, закончили разговорчики в строю… За мной шагом марш, барышни.

Ошарашенные и слегка напуганные столь серьезным вступлением девушки послушно двинулись за пожилым спецназовцем. Далеко идти не пришлось: выйдя через по‑прежнему незапертую калитку, по обе стороны от которой торчали на узкой полоске разровненной граблями земли суровые треугольные таблички с надписью «Мины!», они обошли еще один ангар, в котором размещался, судя по табличке на воротах, овощной склад, и вышли на довольно просторную площадку. «Караульный городок» – прочла про себя Женька на стоящем буквально в нескольких метрах стенде. Так, а что там еще? Ага, «Устав гарнизонной и караульной службы…», «Обязанности разводящего…», «Часовой есть лицо неприкосновенное…». Понятно, что‑то вроде учебного класса, только под открытым небом.

Одна из девчонок сдавленно фыркнула и ткнула пальцем в сторону.

– Детсад, песочница…

Надо же, и правда, похоже. Действительно, почти такой же «грибочек», что в детских садах над песочницами стоят. Разве что там они, обычно, под мухоморы раскрашены, а тут – темно зелёный. И песка нет, зато есть приколоченная примерно на середине столба‑«ножки» полочка. Вспомнив услышанную в институте от кого‑то из однокурсников не совсем приличную поговорку про то, что армия – тот же детский сад, только… кхм… с некоторыми отличиями, Женька захихикала.

– Так, красавицы, не отстаём, время поджимает, – негромко окликнул их Грушин. – Почти пришли уже.

И правда, пройдя ещё два десятка метров вдоль всё того же длинного овощного ангара, к которому примыкал караульный городок и свернув за угол, девушки увидели, куда же именно вел их пожилой старший прапорщик. Женьке показалось, что в душе ее вдруг запели райские птицы.

Там, на небольшом пустыре стояла большая армейская палатка, можно сказать сестра‑близнец той, в которой они жили. Рядом с ней – темно‑зеленый, явно армейский «Камаз» с очень странной будкой вместо кузова. Но внешний вид будки интересовал сейчас Женьку меньше всего, важнее было, что от нее в палатку тянулись длинные и толстые гофрированные шланги, сама будка негромко гудела, пыхтела и попыхивала, будто старинный паровоз или еще более старинный паровой котёл, струйками белоснежного пара. А в сборе всё это сооружение могло быть только одним… Баня!!!

Похоже, эта мысль пришла в голову не ей одной, потому как весь ее маленький отряд дружно восхищенно выдохнул, а кто‑то даже тихонько застонал, будто от наслаждения. Хотя, почему «будто»? Когда несколько дней подряд все гигиенические процедуры сводятся только к чистке зубов холодной водой, да торопливым подмываниям из солдатского котелка в заднем, не используемом в качестве дверей, тамбуре палатки. Когда единственные трусики стираются в выданном сердобольными «ангелами‑хранителями» вскрытом цинке от патронов, по краю которого какая‑то добрая душа (дай бог тебе здоровья, святой ты человек) основательно прошлась плоскогубцами, загнув и примяв острые края, все в той же холодной воде с вонючим хозяйственным мылом… А потом (по совету все тех же солдатиков, да чтоб мы без них вообще делали?) тщательно выжимаются и сушатся ночью на собственном животе… Словом, только тот, кто пережил подобное лично, способен оценить возможность сходить в баню. Пусть даже такую импровизированную, как эта.

– Все, девчонки, воскресенье – банный день, – с довольным видом улыбнулся Грушин. – Выбил для вас право проверить объект на пригодность к эксплуатации. Ага, даже в армии без блата – никуда! У вас, правда, всего пятнадцать минут, но зато без толпы других жаждущих с себя грязь смыть. Так, ну и чего вы на меня так смотрите? Я не Ди Каприо и не этот… Как его, собаку?.. Не Дима Билан… Да, и время пошло уже!

Опомнившиеся девушки гурьбой рванули к входному тамбуру.

– Ээээ! Куда?! Погодите, мыло с мочалками забыли! – выдохнул им вслед едва не сбитый с ног старший прапорщик и, отдав Жене туго набитую наволочку, в которой, судя по ощущениям на ощупь, кроме вышеперечисленного, еще и чистое нательное белье на всех лежало, хмыкнул себе под нос. – Да уж, никогда не вставай между горячей водой и женщиной с немытой головой.

Хорошо‑то каааааак! Насколько же мало, оказывается, нужно человеку для полного и безоговорочного счастья. Намылить куском ядовито‑розового мыла с выдавленной на нем надписью «Земляничное» странную мочалку, похожую на большой пучок тонких и очень длинных полосок, на ощупь похожих на бересту, ну, разве что немного помягче… Потом натереться этим безобразием до обильной белой пены, до покрасневшей кожи, сдирая с себя собирающуюся серо‑черными катышками налипшую за неделю жизни в палатке грязь. А после этого встать под тугие струи, бьющие из простенького, жестяного и похожего на насадку с садовой лейки, душевого рожка. Аааааа!!!!!!!

Вот, казалось бы – ничего ведь особенного: брезентовая палатка, деревянные поддоны, плотно уложенные прямо на землю, вместо пола. Тонкие стальные трубки на стальных же стойках, по которым идет от огромного бойлера, установленного в кузове «Камаза», горячая вода. Да кусок старого, еще, наверное в Советском Союзе произведенного, противного цвета, но душистого мыла, один на троих, и грубая мочалка. А в оставленной у входного тамбура наволочке, лежащей рядом с аккуратно прислоненными к стене карабинами и сложенными на полу солдатскими дерматиновыми ремнями с патронными подсумками – по комплекту простенького, но чистого солдатского нательного белья на каждую. Но до чего же хорошо!

– Ой, девочки, – простонала стоящая неподалеку пышнотелая рыженькая Галка. – Вот он, настоящий кайф. Никакой секс до этого ощущения не дотягивает!

Женьке почему‑то показалось, что вот прямо сейчас с Галей спорить никто из присутствующих не станет. Ой, а это что?

Снаружи, из‑за толстой брезентовой стенки палатки слышна какая‑то тихая возня. Девушка подошла поближе и прислушалась.

– …уя ты тут потерял, воин?

Так, этот голос она уже ни с кем не перепутает – дядя Коля.

– Да я, тащ прапорщ… уй, мля, больно… Тащ… тащ… тащ прап… Ааа! Мля буду, ничего такого… Тут эта… петелька на окошке расстегнулась, я и того…. Ааааа! Тащ прапорщик! Мля буду – только застегнуть хотел… Ааа!!!