Толстяк, утирая обильный пот, снова уткнулся в лист анкеты.

– В Харьковском Краснознаменном высшем военном авиационном инженерном училище, Алексеич, а потом в Москве факультет подготовки руководящего инженерно‑технического состава закончил. Говорит тебе это о чем‑нибудь? А‑а‑а! Проняло, наконец?! От я и говорю – «Хеннеси», и не меньше ящика, твою душу!

Орал майор так радостно, вдохновенно и возбужденно, словно он и в самом деле Тарасюка в каком‑нибудь карьере или в шахте собственными руками откопал, причем откапывал несколько дней, не меньше. Шагавший за быстро семенящим по коридору толстяком Вячеслав Васильевич только и успел, что на ходу улыбнуться Женьке и задорно подмигнуть: не куксись, мол, прорвемся! Она улыбнулась ему в ответ и махнула ладошкой, а потом неуверенно потянула тяжелую дверь на себя.

Сидевшая за одним из столов женщина в камуфляже подняла на Женьку красные от недосыпа, усталые глаза.

– Садитесь, – кивнула она на стоявший перед столом стул. – Какие‑нибудь документы с собой есть?

Женька торопливо вытащила из внутреннего кармана бушлата паспорт и протянула женщине. Та раскрыла его на первом развороте и, почти не глядя на монитор, быстро заколотила по клавиатуре, внося Женькины данные в какую‑то анкету.

– Образование?

– Высшее, бухгалтер‑аудитор…

В глазах женщины мелькнуло что‑то среднее между раздражением и сочувствием.

– По какой специальности работали?

– Менеджер по продажам…

По выражению лица собеседницы Женька ясно видела, что ее «рейтинг» только что рухнул настолько низко, что… Словом, ниже уже практически некуда.

– Я еще готовлю неплохо и… – жалобно залепетала она.

– Золотко, – женщина подняла на нее усталый взгляд, – ты в столовой нашей была?

И, получив короткий кивок в ответ, продолжила:

– Так вот там у нас аж шесть шеф‑поваров из не самых плохих московских ресторанов за должность посудомойки между собой бьются.

– И что же мне теперь делать?

– Так, – голос женщины внезапно посуровел. – Ты, надеюсь, тут рыдать и истерики устраивать не собираешься? А то надоели мне уже эти гламурные московские истерички… Хотя ты же из Иваново, да и по виду вроде не хлипкая… В общем, Евгения, не буду тебе врать и дежурных фраз вроде: «Возвращайтесь в палаточный лагерь, если ваша вакансия окажется востребованной, мы вас вызовем» – говорить тоже не буду. Потому что сильно сомневаюсь, что в ближайшие десять‑пятнадцать лет кому‑то понадобятся менеджеры по продажам с дипломом бухгалтера. Времена не те…

Больше всего Женьке сейчас хотелось заплакать, но она крепко, до побелевших костяшек, сжала кулаки и крепилась из последних сил.

– Посоветовать я тебе могу немногое. – Женщина задумчиво постучала по столешнице тонкими пальцами с аккуратно остриженными ногтями. – Попробуй найти людей, к которым можно присоединиться. Тут сейчас что‑то вроде небольших семейных коммун формироваться начинают. Собираются получить оружие и по дальним, сейчас почти заброшенным деревням, что от городов подальше, сельское хозяйство налаживать. Может и возьмут. Хотя – уж больно маленькая ты… А там работа будет тяжелая. Попробуй парня себе среди солдат или молодых офицеров найти: ты молодая, на лицо интересная. Хотя выбор у них сейчас богатый… как бы не избаловались. В самом крайнем случае – продолжай в палаточном городке сидеть, мы вас не бросим. Какая‑никакая крыша над головой, питание горячее, раз в неделю баню вам наладим. Не бог весть что, но все лучше, чем там…

Где именно «там» – и без пояснений понятно. Ну если с этой точки зрения на ситуацию смотреть, то конечно. Жизнь она все же лучше смерти. Но только уж больно варианты вырисовываются… неприглядные. Или в этакий мини‑колхоз, грядки полоть с утра и до темноты, или к какому‑нибудь мужику в содержанки, или дальше в дырявой палатке с дымящей печкой сидеть. Сказочный выбор!

– Постойте! – кольнуло вдруг внезапно Женьку произнесенное женщиной слово. – Вот вы сказали, что эти ваши… ну, колхозники… Получат оружие. А его что, всем желающим выдают?

– Да, – подтвердила та, явно не удивившись такому, еще пару недель совершенно невозможному, дико звучащему вопросу, – практически. Там главных условий всего три: отсутствие судимостей или психических болезней, возраст не меньше восемнадцати и наличие хоть какого‑то документа, удостоверяющего личность.

– А где можно получить? – пережившая ужас трехсуточного заточения в офисе, когда нет шансов не то что выбраться, но и гарантированно с собой покончить, чтоб дальше не мучиться, Женька к возможности получить в руки оружие отнеслась предельно серьезно. Да и Тарасюк, нежно поглаживающий приклад своей «Саёжки», перед глазами до сих пор стоял. Глядя на него, Женька ясно осознала – в этом новом мире, страшном и жестоком, только вооруженный человек сможет считать себя человеком в полном смысле этого слова. Почти как у каких‑нибудь древних славян, кельтов или викингов. Вооружен – человек; нет – холоп, смерд, скотинка серая, бесправная и бессловесная, живущая исключительно милостью тех, у кого оружие есть.

– Да у нас, на складе РАВ[97], – равнодушно пожала плечами женщина. – Прямо позади столовой, вправо от МСЧ[98] – дорога. По ней иди мимо склада ГСМ[99] и автопарка, немного не доходя до КПП, справа от дороги здоровенный такой ангар будет за забором, на калитке – табличка. Мимо не пройдешь.

– Спасибо.

Женька половину сокращений в речи своей собеседницы не поняла, но направление движения все‑таки уяснила. Это главное. А дальше, как папа шутил: «Язык доведет не только до Киева, но иногда и до Магадана».

К ее бесконечному удивлению, никакой очереди, по которой она, собственно, и надеялась легко найти склад, перед ним не оказалось. Снаружи ангар производил странное впечатление – на небольших треугольных фанерных табличках, белых с широкой красной каймой, что торчали на колышках посреди примерно двухметровой, разровненной граблями песчаной «дорожки» между двумя рядами забора из колючей проволоки – суровые надписи трафаретом: «Стой! Запретная зона!», «Стой, стреляют!», «Осторожно – мины!»… А сваренная из железного уголка калитка в этом самом заборе – гостеприимно распахнута. И Женька, не обращая внимания на угрожающие предупреждения, отважно прошагала к ангару. Ворота в него тоже оказались не заперты и одна большая створка приоткрыта. Не широко, но ей протиснуться хватило. Внутри она почти сразу уткнулась в решетку из толстых железных прутьев, за которыми виднелись длинные, уходящие во мрак ангара ряды очень высоких стеллажей, на полках которых громоздились сотни разного размера деревянных ящиков.

– И кто это ко мне пожаловал? – Слева от Женьки внезапно зажглась тусклая лампочка, и она увидела за прутьями решетки небольшую комнатку. Почти обычную такую каморку, только стены не сплошные, а решетка. И убранство для таких вот складских каморок вполне стандартное: деревянный, некогда лакированный и сильно поцарапанный письменный стол, на котором лежат кипой какие‑то бумаги, стоят рядышком старенькая настольная лампа и почти новый ноутбук «Тошиба»; низкий, накрытый синим армейским шерстяным одеялом топчан в углу. В решетке перед столом чуть выше уровня столешницы проделано окошко с широким, тоже металлическим, из гладкого полированного стального листа, подоконником: невысокое, но длинное. А на топчане сидит, щурясь и моргая на свет, пожилой мужчина, одетый в уже ставший ей привычным за последние дни камуфляж.

– Прости старика, красавица, что‑то разморило меня после обеда, вот и прикемарил, пока нет никого, – обезоруживающе улыбнулся он и развел руками, как бы извиняясь.

А приятный дяденька. И улыбка хорошая, добрая, и глаза такие… располагающие. Вот только уродливый большой шрам на правой щеке немного впечатление смазывает. Но не портит: даже несмотря на шрам, он похож на этакого доброго дядюшку.

– Здрасте, – немного невпопад брякнула Женька.

– И тебе не хворать, дочка. Меня, кстати, Николай Николаич Грушин зовут, дядя Коля. С чем пожаловала?