Он ожидал если не приступа раскаянья, то хоть крохотного укола сожаления – о том, что пришлось вновь забрать чью-то жизнь, однако при взгляде на тело, бьющееся во все затихающих конвульсиях, ничего, кроме прежнего удовлетворения и холодной злости, в душе не пробилось.

Курт отступил еще на шаг, тяжело дыша и понимая, что не запыхался в этой короткой стычке, а просто сквозь все чувства пробивается еще одно, такое же забытое – ощущение подлинности, близости жизни и смерти, которые осязаемо, явственно видятся в момент, когда жизнь эта ставится на кон в драке, и своя, и чужая. Тогда краски окружающего мира становятся ярче, воздух – вкуснее, а дыхание кажется глотками амброзии древних богов…

Неужели снова? Неужели тот, прежний, Курт не умер, а лишь уснул в нем, и теперь, спустя десять лет, проснулся? И так ли уж это плохо?..

Дверь содрогнулась от мощного удара, и он почти отскочил назад, отгоняя несвоевременные размышления над собственной праведностью. После можно будет каяться, сколько душе угодно, мысленно подстегнул он сам себя, наскоро смывая кровь с руки и клинка в бочке под факелом, а чтобы это возможно было сделать, надо для начала попытаться выжить. И уберечь прочих обитателей замка, дабы оснований для покаяния было как можно меньше.

По лестнице, ведущей к покоям барона, он бежал, на краткие мгновения задерживаясь у узких бойниц, чтобы оценить обстановку во дворе замка. В одну из таких заминок на глаза попалась лежащая посреди двора бесформенная груда, некогда бывшая капитаном Мейфартом, а теперь казавшаяся большим комом мяса и ветоши в центре огромного багрово-черного пятна, и Курт отвернулся, убыстрив шаг.

Вдруг вспомнились слова убитого им стража: «А ты где был?»… Где он был? Стоял в сторонке, готовый в любой момент дать деру, как когда-то давно поступили его приятели, бросив его валяться на полу лавки с разбитой головой. Куда ушло все то, что он с таким жаром втолковывал Бруно, – и долг, и слово, и обязательства? Все это – выпало из памяти. Курт был уверен, что на его месте капитан поступил бы иначе – так, как у господина следователя поступить не хватило духу… или выучки?.. Оттащить в полтора раза крупнее себя раненого, одновременно отбиваясь… Такое ему было не под силу. Но тогда – об этом ли подумал?

Нет, тогда он не думал ни о чем. Лишь о том, как успеть захлопнуть за собой дверь. Все это верно, спасти капитана он не смог бы, и даже пытаться было глупо, кроме того, не он был основным объектом защиты, даже не барон, а Альберт фон Курценхальм… Но тогда, в те несколько мгновений у двери в основную башню, майстер инквизитор, выпускник с отличием, не сдвинулся с места, не бросился на помощь не под влиянием всех этих доводов, а потому лишь, что попросту оторопел. Струсил ли? Этого он не понял еще сам, сколь глубоко в себя ни заглядывал, сколь ни пытался ответить честно, ничего от самого себя не утаивая, но оцепенел, растерялся – это вправду…

Без стука отворяя дверь в комнату фон Курценхальма, Курт вдруг вспомнил о том, как в церквушке Таннендорфа пять дней (Господи, неужто всего только пять дней?) назад он покрывался холодной испариной при одной лишь мысли о том, что придется требовать встречи с бароном и – какой ужас! – выдвигать ему обвинение. Как подавлял смущение, входя в замок…

– Что происходит? – устремился ему навстречу тот, глядя с ожиданием Курту за спину и, никого больше не увидев в коридоре, отступил. – Что с ним?..

– Они прорвались. Капитан убит, – коротко ответил он, беря старика за локоть. – Слушайте меня. В вашем замке никого на вашей стороне, кроме меня и Вольфа, не осталось. Дозорный предал вас. Те двое, что были здесь, тоже.

– Вы… – Барон опустил взгляд на его руку, не отмывшуюся полностью, и снова посмотрел в глаза: – Вы в порядке? На вас кровь.

«Я вижу кровь на этом человеке…»

– Я знаю, – невпопад усмехнулся Курт, таща его в коридор. – Я цел, спасибо. Эти двое покушались на мою жизнь, и… забудьте о них. Идите к сыну. Запритесь. Никому не верьте. Никого не впускайте.

– А вы? Вы останетесь здесь? Но зачем?

Курт не слишком учтиво отмахнулся одной головой, невольно скосив взгляд в окно, и тихо ответил:

– Постараюсь найти зачинщика всего этого беспредела. Если voluntate Dei[61] мне суждено здесь погибнуть, не желаю принять смерть загнанным в угол.

– А меня вынуждаете к этому.

– Вы должны защитить сына, барон. А я… я тоже попытаюсь, как умею. Не знаю, что из этого выйдет, но я должен хотя бы попробовать. Как знать, если я сумею обезвредить заводилу, может, все это просто прекратится…

– Вы в этом уверены?

– Нет, – вздохнул Курт, довольно бесцеремонно подталкивая барона прочь, и повторил: – Но должен попытаться. Идите уже, Бога ради, они в любой момент могут войти в жилую башню.

Старик хотел сказать что-то, но лишь понуро кивнул и развернулся, уходя.

Курт возвратился в его покои, глядя на двор, – тот был пустой, почти тихий, и лишь откуда-то далеко слева, снизу, доносились мерные удары: крестьяне сочинили из чего-то таран и теперь высаживали все еще крепкую дверь. Хотелось бы знать, сколько она выдержит… Взгляд его, рассеянный и отсутствующий, скользнул по комнате, задержавшись на столе. Так вот оно что… Вот почему барон был таким тихим все утро; неудивительно, после этакого кувшина вина. Не натворил бы чего сгоряча, когда отпустит…

Курт прошагал к столу, поднял кувшин за горлышко, понюхал и опустил руку. Пусто. Однако – в любом случае это плохая идея: в его состоянии бодрость после нескольких глотков продлится недолго, вслед за чем станет и вовсе невмоготу.

Он опустился на скамью у окна, поставив на нее кувшин, закрыв уставшие глаза и потирая лицо ладонями. Снова вернулась слабость, измученное тело желало покоя, хотя бы просто покоя, если не сна, голова мягко кружилась от вынужденной голодовки в последние трое суток и усталости. Надо было подумать, измыслить хоть какой-то план действий, придумать, как подманить пивовара к себе, как заставить его проявиться, но мозг, перегруженный многочисленными событиями последних дней, слившихся в один долгий и муторный, соображать отказывался. Забравшееся ввысь солнце нагло лезло в окно, прогревая комнату, припекая даже здесь, в каменных стенах, и Курт поднялся – тяжело, с усилием, а в голове мелькнула мысль, что, быть может, умереть сейчас – не столь уж плохой выход. «В любом случае – сегодня отоспимся», – припомнился смешок капитана, и он встряхнул головой, пытаясь прийти в себя, отогнать вновь навалившееся уныние.

– Здорово, твое инквизиторство! – Голос позади прозвучал пронзительно и чересчур беззаботно для этих стен и этого дня. – Соскучился? Насилу тебя нашел.

Курт обернулся, не поверив в первую секунду глазам, а когда осознал, кто на пороге, нахмурился и отступил:

– Бруно? Как ты оказался здесь?

Тот пожал плечами, то ли не замечая его настороженности, то ли игнорируя, и позвенел в воздухе связкой ключей.

– Пока эти идиоты долбятся там, у двери, я вошел через вход для прислуги – тихо и спокойно… Лови.

Курт поймал брошенную ему связку, посмотрел на нее и снова перевел взгляд на бывшего студента.

– Откуда это у тебя? – спросил он требовательно; тот помрачнел:

– Когда… Когда они все рванули к двери, я попытался пробраться сюда. Знаешь, как-то не по себе было там, к тому же – я тогда подумал, что пропустить такое…

– Еще бы, – желчно сказал Курт, пристегивая кольцо с ключами к ремню. – Тут весело. Видел уже капитана во дворе?

– Видел, – резко откликнулся Бруно. – С него ключи и снял… И не надо на меня так смотреть! Меня с этими зверьми не было, ясно?!

Курт снова потер глаза, подавив зевок, и не ответил. Еще вчера он поверил бы ему; да что там – еще только сегодня утром, но сейчас…

– Все равно не понимаю, – вздохнул он, прислушиваясь к тому, что творится во дворе; звуки тарана стихли, и Курт подумал, что надо бы найти бойницу в замке, откуда виден главный вход, чтобы знать, что происходит. – Зачем ты полез сюда, в замок, который вот-вот будет взят? Уходил бы. Даже если я отсюда и выберусь, Конгрегации еще долго будет не до тебя. Успел бы уйти. Не понимаю, что ты тут забыл.