— Люди, это вранье!

На самом деле все так. Как говорят, на чужой роток не накинешь платок. Возможно, и накинут, да только платков на всех не хватит, кто-то выскользнет из-под лапы всемогущего цензора и будет настаивать на своём:

— А все-таки она вертится!

Испокон веков сущность человеческая была сторонником правды, какой бы она ни была. Да вот только правду можно обрядить в любые одежды, и она будет кричать так, как кричат люди в этой же одежде. То есть, у каждого своя правда.

Пока дед Сашка глазел на народ в кафе, я быстренько пробежал страницы, посвящённые только что закончившейся войне. Как всегда, те, кто пытался умиротворить Гитлера и подтолкнуть его на восток, сейчас кричат о том, что они самые чистенькие и пушистые, а войну начали Гитлер и Сталин подписанием пакта о ненападении и разделом сфер влияния в Европе.

Я, как участник всех этих событий с гитлеровской стороны, официально заявляю, что война началась намного раньше. Это случилось тогда, когда японцы напали на Китай, а потом на Монголию. Когда Муссолини вторгся в Эфиопию и в Албанию. Когда присоединили к Германии Австрию. Когда все западноевропейские страны раздербанили Чехословакию. Когда все западноевропейцы подписали пакты о ненападении с Гитлером и остался только Сталин, который ещё не подписал такой пакт. И он его тоже подписал, определив те пределы, куда Гитлеру соваться не следует, иначе ему придётся столкнуться с Красной Армией.

Все знали, что пакт этот пустая формальность, но война с СССР началась не в 1939 году, а в 1941-м. Нюрнбергский трибунал весь СС записал в военные преступники, и во всем мире только наши эсэсманы вольготно чувствуют себя на Украине, в Эстонии, в Литве, в Латвии. Никакие сталинские репрессии эсэсовцев не коснулись. Тьфу. Про Украину и говорить нечего. Её история такая, что вряд ли кому из украинцев будет приятно слушать объективное изложение этой истории, поэтому они и стали придумывать своё происхождение от каких-то там укров, а все остальное списывают на происки москалей.

— Дон Николаевич, — отвлёк меня от мыслей дед Сашка, — мы гулять-то сегодня пойдём или как?

— Пойдём, сеньор Алехандро, проверим, на месте ли ресторан «N», — сказал я и пошёл в ванную комнату смыть грустные мысли с лица.

— Зато дед Сашка знает, в какой день будет Пасха в 2006 году. Зачем ему это, не понятно, — думал я, умывая лицо перед большим зеркалом с подсветкой.

Мы вышли на улицу и облегчённо вздохнули, увидев привычный ландшафт городских строений, приветливый народ и дымящие автомашины на проезжей части. Ресторан «N» был на месте, и на одной из пик ограды советского посольства трепыхалась маленькая красная ленточка. Завтра будет Миронов. Что-то его руководство родило? Видно трудно им далось это решение.

Встреча с Мироновым состоялась в обусловленное время.

— Пришёл тебя порадовать, Дон Николаевич, — сказал Миронов и протянул мне маленькую папочку, которую он достал из большой кожаной папки, которую держал под рукой.

— В такую папку легко вместится портативный магнитофон, — подумал я, — были сообщения, что американские специалисты придумали способ записи магнитных колебаний на магнитную проволоку, что позволит создавать миниатюрные магнитофоны с возможностью многочасовой звукозаписи. Так что, возможно, что там лежит такой магнитофон. Ну и пусть лежит.

Я открыл папочку и увидел в ней два листочка с отпечатанным типографским способом текстом. Приказ председателя Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР генерала армии Серова Ивана Александровича о присвоении звания полковника Казанову Дону Николаевичу, оперативному сотруднику Первого главного управления КГБ при СМ СССР. Второй листок — Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении полковника Казанова Д.Н. орденом Отечественной войны первой степени за подвиги, совершенные им в период выполнения специальных заданий в тылу врага.

— Ну, как, доволен? — спросил меня Миронов. Его сияющий вид говорил о том, что и у него дела вроде бы как налаживаются и он уже не бывший зэк, а официальный сотрудник всесильных органов коммунистического режима. Вернулся в строй для выполнения всех порученных ему задач и благодарный за то, что с него сняли все обвинения и выпустили на волю без всяких извинений.

— Слава Богу, что не расстреляли, — думал каждый освобождённый и готов был отдать душу и свою жизнь за родную Коммунистическую партию, которая не только карает, но и милует.

Конечно, приятно, что твои заслуги ценят и на родине, да вот только чувство недоверия к большевистскому режиму у меня никак не проходило. Коммунисты не могут перестроиться по приказу, это фанатики с внутренними убеждениями, которые ради этих убеждений не пожалеют ни мать, ни отца, ни брата.

— А у тебя как? — спросил я.

— И у меня тоже все нормально, — сказал мой собеседник, — мне вернули воинское звание, ордена и восстановили в партии.

— Поздравляю, — сказал я, — не терпится, наверное, пойти на партийное собрание послушать какой-нибудь доклад о текущем моменте?

— Ну, ты и вражина, — без злобы сказал Миронов. — Доклад о текущем моменте — это все равно, что тактическое или оперативное ориентирование личного состава перед предстоящим боем…

— Ты вот лучше мне скажи, — перебил я его, — когда в СССР начнётся нормальная жизнь, а не битва за чего либо. За урожай, за план, за встречный план…

— Ты брось эти антисоветские разговоры, — вдруг посерьёзнел Миронов, указывая пальцем на папку и подтверждая мои подозрения о наличии там магнитофона.

— Не сердись, — примирительно сказал я, — это я так, перечислил тезисы статей в западной прессе о жизни в Советском Союзе.

— Ладно, проехали, — сказал Миронов, — я сейчас буду твоим куратором, как и прежде. Буду поддерживать с тобой связь. А сейчас поподробнее расскажи о том майоре, Герое Советского Союза и о его дружке.

Я знал, что эта информация будет признана первостепенной по важности. Наличие предателя в своих кругах это очень серьёзно. Любая разведка не пожалеет никаких сумм и никаких благ для получения такого источника в рядах противника номер один. Это все равно будет дешевле затратных военных приготовлений, когда можно за пару тысяч фунтов стерлингов решить то, на что потребуются миллиарды. Поэтому я со всеми подробностями рассказал о нашей встрече в вагоне-ресторане, о его друге Володьке и личности человека, сопровождавшего майора.

— Посмотри на фотографию, это он? — спросил меня Миронов, протягивая фото военного в парадной форме старого образца с «катушками» в петлицах и с орденами на груди.

— Он, — сказал я, — нисколько не изменился.

— Тебе спасибо, — сказал мой куратор, — контрразведка разберётся со всеми подробностями. Если он тебе встретится ещё раз, попробуй выйти с ним на контакт, никаких выяснений информации, просто встреча двух соотечественников. А там и мы подключимся. Связь оставим такую же, какая была во время войны. Я — Мария, ты — Фред. Кодовой таблицей будет Декларация независимости США. Короткая. Буквы все есть. И подозрений никаких, наоборот скажут, смотрите-ка, ай лав юэса. А тебе новое поручение. Иди по следам Гитлера. Найди их. Это важное политическое дело. Не могут они скрыться от правосудия. Оказывается, и у нас есть последователи Гитлера, особенно в национальных территориях. При необходимости связи в стране пребывания в их центральной газете дай объявление о поздравлении Марии с полувековым юбилеем. Именно с «полувековым», чтобы это поняли наши сотрудники в посольстве. Кстати, ты в России не хочешь побывать?

— Побывать в России, — переспросил я, медля с ответом и готовя ответ для магнитофона, — обязательно побываю, только вот разберёмся с нашими врагами, — в духе пролетарского интернационализма ответил я.

Мы доели заказанные блюда и разошлись в разные стороны. Побываю ли я ещё в Росси? Не знаю, но хотелось бы, хотя в России никогда не исчезнет опасность массовых репрессий, если они законодательно не будут осуждены, и если государство не будет защищать права всех без исключения людей.