Я смотрел на деда Сашку и вспоминал свой разговор с Шнееманом о загадках русской души. Нет никаких загадок русской души. Не плюйте в душу русскому человеку, не топчитесь по ней сапогами, не обманывайте её, не кичитесь перед ней, и вы будете иметь такого друга, который жизни своей не пожалеет ради дружбы. А ведь мы из тех, кто приехал в гости незваными, чувствуем себя здесь как хозяева, а хозяев считаем унтерменшами. Не зря дед Сашка в бане помывку затеял и новое бельё надел. Неужели и нам сегодня гореть в этой избе?

— Ты не боись, мил человек, — вывел меня из раздумий голос деда Сашки, — гореть не будем, мне ещё рано помирать, а тебе тем более. Давай-ка, разливай по рюмкам, гостеньки дорогие из бани идут.

Дверь в горницу открылась, и в неё ввалились лейтенант из охраны и унтерштурмфюрер из Минского гестапо. Их под руки поддерживал правнук деда Сашки. Похоже, что это он над ними поработал. Лейтенанты были одеты в такие же рубахи и кальсоны, как у нас. Пригласил их к столу. Предложил выпить. Выпили, а глаза у людей просто слипаются, и сил нет никаких. Бывает так после бани с непривычки. Выживут. Вяло потыкав вилками в закуски, офицеры попросили разрешения идти отдыхать.

Я вызвал фельдфебеля, приказал удвоить посты и организовать помывку личного состава в бане, а правнука обеспечить помывку.

— Сделаем, ваше благородие, — сказал тот и ушёл.

Ну, просто Кудеяр с большой дороги. У этого рука не дрогнет, когда он будет чиркать спичкой у стога сена.

Мы остались в горнице вдвоём с дедом Сашкой.

— Мати-то у тебя украинка была? — внезапно спросил дед.

Я вздрогнул и утвердительно кивнул головой.

— Так уж она хотела дочку родить, да не сподобил её на это Господь, ты родился, — уверенно продолжал дед, — а она всё называла тебя как девочку — Доню — чуть умом не тронулась, да отец у тебя человек мудрый и образованный записал тебя как Дон. Вот с тех пор у тебя характер и мужской, и женский. Красоту чуешь, стихи пишешь, песни поёшь, любого сирого пожалеешь, а как до брани дело доходит, то тут пощады не жди. А если задумаешь что, то только человек сильно разумный может тебя в чем-то малом переубедить. Ну, давай, спрашивай, что у тебя впереди будет.

Я был ошарашен. Мне вскрылась семейная тайна, о которой мне никто не говорил. Мать иногда гладила меня по голове и убаюкивала песней:

Вот оно как всё было, а я всё думал и искал первоисточники, откуда у меня такое странное имя, по названию реки Дон что ли.

— Меня, дед Сашка, — сказал я, — своя собственная судьба мало тревожит. Как будет, так оно и будет. Что будет лет эдак через пять, то я могу предполагать, а вот что будет лет через сто пятьдесят — двести, вот это было бы интересно узнать. Как люди тогда жить будут, в радости или в горе и не является ли наше развитие движением к закату жизни вообще, вот это мне интереснее, чем что-либо.

— Ты смотри-ка, мил человек, чего удумал, — сказал старик, — так это я тебе по-умному и обсказать-то не смогу, это самому смотреть надо. Ты давай, наливай стопочки, а я капельки свои с божнички достану.

— С мухоморной настойкой? — поддел я его.

— С какой мухоморной настойкой? — рассердился дед. — Настойка весенней сон-травы, напиток волшебный, а ты мухоморы…

— Извини, дед, это люди так говорят, — начал оправдываться я.

— Люди, люди, — ворчал дед, — много они понимают эти люди, — он доставал из-за украшенной богатым окладом иконы какие-то запылённые пузырьки, просматривал их на свет, открывал, нюхал, ставил обратно, — а вот оно, — и он торжествующе поднял в руке пузырёк из коричневого стекла, — подвигай сюда рюмки. Говоришь на сто пятьдесят лет, давай на сто пятьдесят лет, — и дед Сашка аккуратно накапал по пятнадцать капель в рюмку, шевеля про себя губами. Накапав, сказал, — поехали, Дон Николаич, — и выпил одним махом.

Я тоже выпил одним махом. Что-то я про сон-траву уже слышал. Что-то в стихах про любовь. Как это там? А, вот оно:

Мы стояли с дедом Сашкой посредине огромного шоссе, на какой-то белой полосе и вокруг нас в ту и в другую сторону на огромной скорости, обдувая нас тёплым воздухом, мчались какие-то машины, которые трудно было заметить. Дед мелко крестился, а я держал его за плечи, чтобы он не рванулся в сторону. Похоже, что мы попали на разделительную полосу и машины проносятся мимо.

Минуты через три к нам подъехала машина с кузовом впереди. Кузов опустился, подцепил нас, как мусор на проезжей части, и поехал в открывшуюся на шоссе нишу.

— Ты куда нас повёз? — закричал я.

— Вы будете доставлены к главному диспетчеру для определения всех неисправностей, — ответил механический голос. Затем в этом голосе что-то щёлкнуло, и раздался уже человеческий голос, — как вы оказались на шоссе? Вы целы, скорая помощь нужна?

— Спасибо, у нас всё в порядке, — ответил я, — вы нам скажите, где мы находимся?

— Опять путешественники по времени, — вздохнул голос, — приедете сюда, разберёмся.

— Во, попали, — сказал дед Сашка, — я так далеко ещё не захаживал.

— А часто заходил? — спросил я.

— Дальше года вперёд не заглядывал, а в одиночку в такие путешествия лучше не пускаться, можно и не вернуться назад, — задумчиво сказал дед.

— Сколько мы здесь пробудем? — спросил я.

— Сколько захотим, столько и пробудем, — сказал дед Сашка.

— А там, откуда мы прибыли, как там, — продолжал допытываться я.

— А там мы спим, сидим у стола и спим, — небрежно сказал дед, — я всегда предупреждал, чтобы нас не будили. Не знаю, как твои-то военные, начнут будить, а потом ещё и врачей всяких притащат, ври им потом, что и как.

В это время мы подъехали к какому-то то ли киоску под землёй, то ли к какой-то будке, освещённой белым больничным светом. Из будки вышел человек и пригласил нас в машину странного вида.

Странным у машины был вид без колёс и без крыльев. Катиться не может, летать не может, поползёт, что ли?

Человек нажал кнопку, сверху открылся прозрачный верх машины и мы сели на сидения. Верх бесшумно закрылся. У машины не было руля и других органов управления. Наш сопровождающий стал нажимать на какие-то кнопки, и вдруг машина встала на ноги. Именно на ноги. Из корпуса выдвинулись восемь механических ног, машина сделала два шага влево и устремилась вперёд, всё быстрее перебирая ногами. Наконец она вышла на дорогу, влилась в идущий поток и полетела. Мы неслись на высоте примерно полуметра над дорогой. Вдали виднелся большой город с живыми высотными домами. Дома двигались, как бы извиваясь вдоль вертикальной оси.

Всё виденное так воздействовало на деда Сашку, что он постоянно с различными интонациями восхищения, удивления и неприятия повторял неведомое мне слово «едрио лять». Я примерно догадываюсь, что это обозначает, но не буду вдаваться в особенности старорусского диалекта.