— Таким образом, — подытожил Мюллер, — получается, что в структуре гестапо есть советский разведчик.

— Получается так, бригадефюрер, — согласился я.

— Вы можете указать на этого человека? — обратился Мюллер на «вы» к деду Сашке.

— Этого ни один ясновидящий сделать не сможет, ошибётся, — уверенно сказал старик, — потому что каждый человек излучает своё поле. Все эти поля перемешиваются между собой и нельзя увидеть какое-то одно чистое поле.

— А если человека посадить в тюрьму и отделить его от других людей? — спросил Мюллер, хитро прищурившись.

— Тут ещё труднее, — сказал дед, — тюрьма всех красит в серый цвет и только факты могут сказать, виновен человек или нет.

— Ну, ладно, — сказал Мюллер, вставая, — для первого раза и достаточно. Пойдёмте, коллега Казен.

В машине шеф поинтересовался моим мнением по поводу человека, которого мы привезли из точки, где соприкасаются Россия, Украина и Белоруссия. Получается, что Мюллер досконально вычислил место проживания деда Сашки. Что ж, он всегда был въедливым сыщиком.

— Трудно сказать определённо, бригадефюрер, — сказал я, — нужно подождать начала наступления, чтобы подтвердить правоту его слов.

— Да, подождём, — сказал Мюллер, — сейчас едем в РСХА к Гейдриху, будьте готовы рассказать ему то, что вы рассказывали мне в Минске.

Рейнгард Тристан Эйген Гейдрих, координатор деятельности по борьбе с внутренними врагами Третьего рейха, обергруппенфюрер СС и генерал полиции. Стройный и высокий офицер с военно-морской выправкой. Лейтенант флота Гейдрих служил на крейсере «Берлин», где старшим офицером был Вильгельм Канарис, будущий начальник Абвера.

Отношения двух офицеров были хорошими, они дружили семьями, а Гейдрих ещё играл в одном струнном оркестре с женой Канариса и это несмотря на то, что ходили слухи о еврейском происхождении молодого офицера.

Гейдрих прекрасный спортсмен, занимался пятиборьем, фехтованием, верховой ездой. Случилось так, что у молодого офицера оказалось одновременно два романа с женщинами, с дочерью хозяина крупнейшего металлургического холдинга «IG Fabernim» и деревенской учительницей, которую он спас на озере.

Гейдрих делает свой выбор в пользу учительницы, а металлургический магнат жалуется на лейтенанта командующему военно-морским флотом адмиралу Редеру.

Адмирал возглавляет суд офицерской чести и требует поменять свой выбор в пользу богатой невесты. Гейдрих отказывается и по решению суда его увольняют с формулировкой «за недостойное поведение». Затем он сделал молниеносную карьеру в СС и стал одним из авторов геноцида евреев. И вот этому человеку мы будем докладывать о результатах нашей работы.

Мы — это сказано громко. Докладывал Мюллер, а я сидел в приёмной. Через двадцать минут меня пригласили в кабинет. Вошёл. Представился. Гейдрих подошёл ближе, всмотрелся в моё лицо.

— Вы представляете важность той информации, которая попала вам в руки? — спросил он.

— Так точно, господин обергруппенфюрер, — по-военному ответил я.

— Никаких записей, только личный доклад, подчёркиваю — личный, а не по телефону, генералу Мюллеру, в случае опасности источник информации уничтожить. Вы меня понимаете? — спросил Гейдрих, обращаясь ко мне и к шефу.

— Так точно, — ответили мы, и вышли из кабинета.

— Вы чего всё молчите, коллега Казен? — спросил меня Мюллер.

— Мне кажется, что мы вляпались в серьёзную историю, шеф, — сказал я.

Немного помолчав, Мюллер задал неожиданный, но вполне логичный вопрос:

— А вы не задумывались, коллега, над тем, почему НКВД не проявило интереса к старику? Может, они специально вывели нас на него, а, — спросил он.

— Крайне сомнительно, шеф, чтобы НКВД отдало нам его, — сказал я. — В НКВД всё, что непонятно или необъяснимо, относят к категории антисоветчины или контрреволюции, за что особая тройка приговаривает к расстрелу или отправке на пожизненные сроки в лагеря. Там просто работают: есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы. И кадры в НКВД подбирают соответствующие, из пролетариев, для которых человек, имеющий образование выше среднего, уже потенциальный враг. Но свой источник информации я перепроверю. А вот астральный способ получения им информации мне вряд ли удастся проверить.

— Через три дня снова поедем к вашему старику. Подготовьте нашего доктора и провизора с необходимым оборудованием, — сказал Мюллер, — а пока отдохните от командировки.

— Слушаюсь, — сказал я и попросил высадить меня на улице, чтобы пройтись пешком до дома.

В одном квартале от моего дома на противоположной стороне улицы я увидел полковника Миронова. Мой старый знакомец сильно изменился, похудел, лицо стало скуластым, некогда почти чёрные волосы пробила сильная изморозь седины. Тёмная шляпа и серое пальто «ёлочку» делали его похожим если не на англичанина, то уж точно на француза.

— Нужно будет поменять его пальто, — подумал я. — Ни дать ни взять — доктор Ватсон, идущий на встречу с Шерлоком Холмсом.

Миронов шёл во встречном направлении, давая мне возможность посмотреть, нет ли за ним «хвоста» и наблюдая за моим возможным «хвостом». В этом отношении мне нужно быть острожным. Потому что я стал носителем больших государственных секретов и руководство может пустить за мной слежку, чтобы убедиться в моей надёжности. Хотя, вряд ли Мюллер сумел так быстро распорядиться с этим вопросом. Хотя… Мюллера никак нельзя недооценивать, особенно после намёка на то, что в его ведомстве есть советский разведчик.

Второй вопрос. Сообщать ли Миронову о том, что у нас в руках находится интересный дедок, знания которого могут совершить революцию в развитии человечества? Дед Сашка стал супероружием в руках Гитлера. Стоит только додуматься, что человек может побывать в далёком будущем и вернуться обратно со знаниями о новом чудо-оружии… И ведь такие предложения посыплются со всех сторон, если информация о моём «госте» станет известной большему количеству людей, чем те, которые сейчас об этом знают.

Если я сообщу о деде Миронову, то этим подпишу ему и для себя паровозиком смертный приговор. За то, что не ликвидировал деда Сашку там, в России. Миронову за то, что не ликвидировал меня и деда Сашку здесь, в Берлине.

Нет, я ему говорить об этом не буду. Пока дед не представляет большой угрозы для нас и не будет представлять, потому что ему известно, что я с ним сделаю, если он начнёт приносить вред России. Да и он сам понимает это и не будет оружием во вражеских руках. Он как Иван Сусанин заведёт их в дебри и не будет возвращаться в это время, оставив всех у разбитого корыта, если они будут требовать для себя что-то такое, как старуха у старика-рыбака.

Я прошёл мимо своего дома и направился в парк. На повороте я увидел, что Миронов уже идёт под руку с девушкой и о чём-то оживлённо с ней разговаривает. Интересно, кто это с ним? Уж не подружка ли, с которой он меня хочет познакомить?

Я сидел на скамейке парка и смотрел, как ветер перекатывает последние листья, которые только что упали с деревьев, и их не коснулась метла дворника.

Парк был почти безлюден. Это было то послеобеденное время, когда предприятия и учреждения ещё не закончили работу по распорядку дня, а малые дети лежат в кроватках для послеобеденного отдыха. Ещё час и парк оживится. Появятся люди с собаками, родители и няньки с детьми, влюблённые будут торопиться на свиданья, и пожилые люди выйдут на вечерний моцион.

В Германии, как и во всех странах мира, тоже живут люди, нормальные люди, если они не присутствуют на партийных собраниях, не участвуют в военных парадах и не ведут ожесточённые бои на чужой для них земле. Там они совершенно другие. Там они враги. А здесь вроде бы и враги, и вроде бы не враги.

А вот этот мужчина с девушкой явно не враги. Мужчина держит в руках сигарету и видно, что у него нет ни спичек, ни зажигалки. Жестом он обратился ко мне — огонька не найдётся — курильщик курильщика понимает и я потянулся в карман за зажигалкой. Он подошёл, я подал ему зажигалку, он прикурил и вернул её мне со словами благодарности, которые звучали так: