Милорадович, который знал науку управления не лучше Михельсона, имел больше смелости, гордости и упрямства, пленился дочерью одного из первых бояр Валахии по имени Филипеско, хотя она и не была красавицей, но ему она очень нравилась и он не разбирал, кому она принадлежит, нашим друзьям или врагам, а вскоре ее отец завладел всей администрацией. Константин Филипеско, наибольший враг русских, будучи самым скрытным и вероломным из всех валахов, воспользовался этой непростительной слабостью Милорадовича и, продав ему свою дочь (эта молодая девушка по своим хорошим качествам не заслуживала быть жертвой бесчеловечных расчетов своего отца, но она, по своей молодости и неопытности, понадеялась на обещание Милорадовича жениться на ней — обещание, которое он забыл, уже выезжая из Бухареста), овладел его доверием, а через него и доверием Михельсона. Ему удалось бросить подозрение в измене на Ипсиланти и удалить его» [728].

Вообще, по мнению Александра Федоровича, Милорадович был виноват буквально во всех накопившихся тогда трудностях. Но есть и иные утверждения: «В течение Турецкой войны обрисовалась личность Милорадовича как начальника, необыкновенно заботливо и неутомимо относившегося к всестороннему удовлетворению потребностей войск, и как благородного человека, который бесхитростно пресекал козни продажной администрации княжеств» [729].

Кажется, слово «бесхитростно», является здесь ключевым.

Историк пишет: «Князь Прозоровский давно уже имел подозрения относительно Филипеско и указывал на его неблагонадежность Милорадовичу, который, влюбленный в его дочь, казалось, был совершенно ослеплен хитрым греком, и потому всегда защищал его… Князь Прозоровский писал князю Багратиону от 5 августа: "Корпус Милорадовича отправьте к Галацу; а сам генерал Милорадович, когда хочет остаться в Бухаресте, то сие в его воле…"» [730]

Кажется, любовь — или страстное увлечение — оказалась для Милорадовича важнее интриг и войны… Другого военачальника на его месте не представишь!

«В Валахии начальствовал генерал-лейтенант Милорадович, и редкий день не было праздника, которые он делал сам и других заставлял делать для забавы своей любезной» [731].

Признаем, что характер у нашего героя был жуткий — впрочем, читателю это можно было понять и ранее — излишне пылкий, безоглядно увлекающийся, нерациональный и эгоистичный. Хотя в те времена рационалистов в военном деле было очень немного: недаром дерзкого оригинала Суворова солдаты беззаветно любили, а мудрого, методичного Барклая-де-Толли [732]— ненавидели. Иные историки, правда, утверждают, что «чудо-богатыри» не переносили генералов с нерусскими фамилиями. Фамилии ни при чем! Отважного Бистрома [733], такого же как и Барклай, эстляндского дворянина, солдаты между собой звали «генералом Быстровым».

У Михаила Андреевича был и еще один существенный недостаток, который мы также упоминали. Воспитанный на больших деньгах, неправедно нажитых его предками, он совершенно не знал им цены и не задумывался, каким образом достаются деньги другим людям. Если в Альпах он за съеденную лепешку отдавал солдату последний свой кусочек сыра, то в Валахии о возвращении долгов он совершенно не беспокоился.

«Греки просили Милорадовича об уплате должных им денег. "Заплачу, — сказал он, — когда возьму Константинополь"» [734].

Ладно, здесь-то можно предполагать, что денежная ссуда представляла собой замаскированную взятку, действия не возымевшую, почему Михаила Андреевича и просили ее вернуть, но вот происшествие, из ряда вон выходящее: «Один случай покажет всю бесчувственность этого бессовестного человека; мне его рассказывали очевидцы. Когда он начальствовал в Бухаресте, занял он у одного провиантского чиновника до 10 тысяч казенных денег. Вскоре другой чиновник приехал первому на смену и стал требовать сдачи. Тот убедительно умолял должника о заплате, представляя, что он рискует попасть под суд и быть разжалован. "Подожди, помилуй, неужели ты мне не веришь?" — всегда был ответ; последний же был — приглашение к себе на бал. Несчастный явился и в промежутке танцев стал посреди залы и воскликнул: "Знаете ли, господа, мы у кого? У злодея, у вора". С тем вместе вынул он пистолет и тут же застрелился. "Мой Бог (известная поговорка Милорадовича), — закричал он, — что это значит? Велите скорей вынести этого сумасброда". А после того, как бы ни в чем не бывало, принялся за мазурку» [735].

Поверим, что так и было. Понять Михаила Андреевича можно — мало кто подозревает в интенданте честного человека — вот только простить его за такое нельзя… А он ведь совершенно не был скуп: «Однажды купил Милорадович две шали за 600 червонцев; одну подарил знакомой ему боярыне. "А другую, — сказал он, — отдам первой хорошенькой девушке, какую встречу завтра на улице". Увидя на другой день прекрасную молдаванку, совсем ему незнакомую, он остановил ее и просил принять от него богатую шаль. "После того, — присовокупил он, — я никогда не видел этой девушки"» [736]. В этом тоже весь Милорадович…

Живя в Бухаресте, Михаил Андреевич вел обширную переписку с различными людьми — «князем Багратионом, а также с бывшим тогда военным министром графом Аракчеевым, с командиром отряда войск в Малой Валахии генералом Исаевым [737], атаманом Платовым [738], графом Ланжероном, с генералами Резвым [739], Энгельгардтом [740], с полковником Турчаниновым [741]… Милорадович хорошо владел саблей и далеко не боек был на бумаге; тем не менее письма его даже за один 1809 год, будучи весьма разнообразного содержания, довольно ярко вырисовывают нравственную его личность» [742]. К тому же помогают и понять происходившее вокруг.

Графу А.А. Аракчееву — 11 мая 1809 года:

«Император ко мне милостиво расположен. Мне ничего не остается более, как стараться и все усилия употребить заслуживать лестную и счастливую для меня обо мне мысль Всемилостивейшего Монарха и оказанные мне милости… Для начальника, единственно о общей пользе думающего, самая лучшая награда, ежели подчиненные его достойно за усердие их отличаются; сие ободряет всех вообще, дает вес и доверенность начальнику и способ находить достойных людей, охотно тогда с ним служащих. Я обязанным будучи, по многим причинам, служить Государю Императору нелицемерно и без малейшего пристрастия, пренебрегаю эгоизм, отдаю каждому справедливость и тем, кои против меня идут, угождая обстоятельствам, и не ищу для себя ничего. Сие доказал я во все время моей службы, и Ваше Сиятельство сами известны, что я о себе Вам ничего никогда не говорил. Следуя правилам сим, заслужил я любовь в подчиненных и здешнего народа, превозмогая всевозможные трудности, шиканы [743]и интриги от некоторых бояр, по корыстолюбию, а к несчастию, и наших протежирующих их, против меня существовавших, а может быть, и теперь существующих… Дружеское расположение ко мне Вашего Сиятельства служило мне много удержать верх над интригующими, которые боялись, чтобы я оным не воспользовался. Но я молчал, не наскучивая никому…»