Кельбинг знал, что, потопив эсминец, навлечет на себя все силы противолодочной обороны союзников, включая самолеты. Более того, при полной луне, сияющей с чистого неба, он вряд ли мог рассчитывать на то, что за ночь оторвется от преследователей.

У него в распоряжении было 36 часов, ибо на столько хватало у него запасов кислорода.

Примерно в полдень подошел еще один эсминец. Он занял такую позицию, что Кельбинг не мог бы промахнуться. «Холком» был поражен по центру, разломился и затонул.

«Пока все хорошо, — подумал командир. — Теперь бы выбраться из этого ведьминого котла».

Ему не надо было объяснять ситуацию команде. Они так долго находились в Средиземном море, что понимали, как мало у них шансов выбраться отсюда.

Часто меняя курс, «U-593» пыталась стряхнуть с себя преследователей.

— Мы можем сделать, — сказал Кельбинг, — только одно: как только упадет темнота и гидрофоны покажут, что у нас есть хороший шанс, мы всплывем и попытаемся оторваться от них на максимальном ходу.

После полуночи показалось, что такой благоприятный шанс представился. «U-593» всплыла, и Кельбинг поспешил на мостик. Тут его ждал небольшой шок: луна висела над головой, и было светло, как днем. Вызвали наверх артиллерийские расчеты, механик быстро вывел дизели на полную мощность. Вокруг никого не было. Им, похоже, сопутствовала удача.

Но буквально через несколько минут один из впередсмотрящих доложил о приближении «Веллингтона». Самолет приближался с правого борта и шел прямо на лодку. По навигационным огням Кельбинг понял, что тот не один. Но, судя по его движениям, лодку он не заметил.

— Вот проклятие! — ругался Кельбинг. — Мы подали себя прямо на серебряном подносе.

Он понимал, что даже срочное погружение не сильно поможет делу. Дистанция до «Веллингтона» составляла 500 метров, когда с лодки открыли огонь. Трассирующая очередь из 20-миллиметрового пулемета разорвала ночное небо и протянулась к бомбардировщику. Летчик пошел вверх и круто отвернул, подставив таким образом брюхо самолета германским стрелкам. Видны были вспышки при попадании пуль.

— Отличная стрельба! — похвалил Кельбинг. — Выдайте ему по полной!

И стрелки старались. Они вынудили самолет сбросить свой бомбовый запас и уйти. Бомбы упали далеко от лодки.

— После такого фейерверка не замедлят прийти другие! — крикнул вахтенный офицер командиру.

Кельбинг погрузился. Пока лодка медленно уходила на глубину, послышался шум эсминцев. Потом над ними прошел патрульный корабль. Но глубинных бомб не сбросил.

Теперь у Кельбинга появились новые проблемы. Тех немногих минут, которые лодка провела в надводном положении, было недостаточно для набивки сжатого воздуха и подзарядки батарей. А новое всплытие было бы самоубийством. Механик решил уменьшить расход электричества до минимума. Командир кивнул в знак согласия.

— Немного удачи — и мы, может быть, сумеем продержаться до темноты, — сказал он.

Наиболее значительно здесь прозвучало «может быть».

— Следующей ночью, господин командир, у нас будет передышка в сорок пять минут, — сообщил штурман.

Штурман подсчитал, что между наступлением темноты и восходом луны пройдет три четверти часа. Это может дать им шанс уйти.

Наверху эсминцы продолжали свой поиск. Высокий тон работы их винтов напоминал лай собачьей стаи.

Кельбинг невидящими глазами смотрел на своих товарищей.

«Какая же все-таки высочайшая преданность делу у этих людей, — думал он. — И какое спокойствие, какое самообладание. Это же не зеленые новички, они не хуже меня понимают, что сейчас — пан или пропал».

Радист не отрывался от гидрофонов. С предельной осторожностью лодка, все время маневрируя, выскользнула из зоны непосредственной опасности. Однако внезапно радист — оператор гидрофонов — доложил о резко нарастающих шумах винтов. Скоро эти неприятные звуки стали слышны каждому. Но Кельбинг подметил в них новые нотки — нечто похожее на пронизывающий визг циркулярной пилы, в котором постепенно утонул мерный шум винтов эсминцев. К сожалению, ему не суждено было вернуться на базу и доложить, что противник впервые испытывает — здесь, в Средиземном море, — новую аппаратуру, которая сделает бесполезным применение торпеды «Zaunkönig».

Противник начал бросать глубинные бомбы. Взрывы все приближались. От близкого разрыва люди в лодке попадали, будто находились в консервной банке, по которой бьет молотком великан. Ущерб, нанесенный ближайшими взрывами, был ужасающим.

По всей лодке полопались электролампы. Рулевое устройство бездействовало. Оба электромотора вышли из строя. Лодка резко клюнула носом.

— Всем в корму!

Те, кто спал, уже повскакали с коек при первых громовых раскатах — не из страха, а чтобы быть готовыми к чрезвычайной ситуации. Люди на четвереньках карабкались по настилам, чтобы увеличить вес кормовой части корабля и восстановить лодку на ровном киле. Со скоростью детских качелей дифферент перешел на корму.

— Все в нос!

Снова люди, карабкаясь, устремились к носу корабля.

Нет подходящих слов, чтобы описать, что происходило потом. Только в кино можно представить себе такое. Смертельный страх охватил всю команду, но никто не показывал виду.

Неуправляемая лодка задержалась на глубине 100 метров, затем стала медленно проваливаться, глубже и глубже.

— Вторая серия!

Снова раздался адский грохот.

Лодка продолжала погружаться. На 200 метрах Кельбинг удержал ее. По внутренней связи поступил доклад:

— Течь в дизельном отсеке!

— Насколько сильная?

— Литр в минуту.

— Эта, слава богу, несерьезная, — сказал Кельбинг механику тоном облегчения.

Механик делал все, что мог, чтобы восстановить дифферентовку корабля. Лодка начала всплывать, и всплывать быстро. Кельбинг понимал, что, хотя в лодку и начала поступать вода, всплывать на поверхность ей давать ни в коем случае нельзя. Если бы они снова могли пустить электромоторы!.. Приняли немного балласт, чтобы лодка не выскочила на поверхность.

И она сразу пошла вниз, и отнюдь не медленно, а с пугающей скоростью.

Прибежал механик:

— Они ошиблись, командир! Там поступает куда больше литра!

Теперь лодку ничем не остановить.

— Ладно, всплываем! По местам стоять, к всплытию готовиться!

В голосе Кельбинга не было и намека на волнение. Он отдал приказ спокойно, словно лодка находилась на маневрах мирного времени, а не на пути к верному плену или даже гибели.

Старшина Юбершер быстро открыл клапан продува балласта. Шипящая струя воздуха устремилась в балластные систерны. Но на глубине 200 метров они использовали так много воздуха, что шипение начало становиться все менее сильным и наконец вообще замерло. На мгновение замерли и сердца людей, находившихся в центральном посту. Емкости со сжатым воздухом опустели. А лодка пока висела на глубине около 100 метров с дифферентом 40° на корму.

Держась в неудобном положении, в центральном посту находился механик Кельбинга лейтенант Либе. Даже будучи одной ногой в гробу, он служил олицетворением самой невозмутимости. Он постучал пальцами по глубиномеру, чтобы проверить, работает ли он, но стрелка не отреагировала. Ах, если бы снова заработали электромоторы!

Кельбинг стал пробираться в корму. В дизельном отсеке некоторые стояли по колена в воде, мотористы старались исправить электромоторы.

Команда сохраняла полное спокойствие. Никто не кричал, не стонал. Дыхание у всех было учащенным, но это было вызвано ни в коем случае не страхом, просто не хватало воздуха. Те, кто не занимался ремонтом, спокойно сидели на корточках, словно ничего не случилось. Тишину нарушали лишь угрожающий плеск воды и стук по глубиномеру.

Внезапно указатель оборотов правого электромотора вздрогнул и дошел до отметки «средний ход».

Как механик умудрился пустить полузатопленный двигатель, Кельбинг не может понять до сих пор.

Ожил и глубиномер, он медленно, но уверенно показывал уменьшение глубины. А когда лодка стала выравниваться, команда поняла, что она всплыла на поверхность.