Папа покурил и, вернувшись, сел на диван, а мама тут же велела ему встать, потому что на диване какая-то непонятная шерсть. Папа не встал. Он посмотрел на свои ногти и сказал:

— У меня теперь травма на всю жизнь будет. Как дальше жить?

— Если на диване непонятная шерсть? — хмыкнула я и тут же подпрыгнула — он не про шерсть! Он серьёзно. Про тюрьму… А я, дура, шутить начала.

— Тебя не обижают? — повторила мама мой вопрос.

— Каждый норовит поучить, — усмехнулся папа, — но я со всеми соглашаюсь. Хотя это тяжело. У меня тонкая психика.

— Ты же ручеёк, — напомнила я ему, — всё обежишь.

— Я не знаю, каким я выйду, — сказал он, глядя на ногти.

— Не пугай нас, — попросила мама, и тут же согнала меня с дивана с воплями, что я испачкала платье об эту дурацкую шерсть, и принялась стряхивать её, больно ударяя меня по лопаткам.

Но видно было, что она просто не хочет, чтобы папа думал о том, что впереди может быть что-то плохое. Она и сама этого боялась.

Мы попили чаи, мама запихала в нас кучу пирожных и фруктов, перемыла посуду и прилегла на краешке кровати (не дивана! На нём шерсть!). Она задремала, а мы с папой, чтобы её не беспокоить, всё-таки уселись на этот дурацкий диван, и я начала говорить. Никогда в жизни я столько не говорила! Я выкладывала папе всю свою жизнь. Это был не сыплющийся крыжовник, а грохочущий водопад. Я всё-всё ему рассказала: и про школу, и про Андрюху, и про Фокса с Алашей, и, конечно, про Кьяру.

Я говорила-говорила-говорила, совсем забыв, что в школе у меня кличка — Немая.

А папа, совсем как раньше, слушал меня и раскладывал всё по полочкам, наводя порядок в моей голове. Он словно прохаживался по моим мыслям с тряпкой и веником, выкидывал ненужное, стирал пыль с необходимого, сортировал, укладывал, прочищал.

— Мне так этого не хватало, — прошептала я в конце концов.

— Всё будет хорошо, — прошептал папа, обняв меня, — всё кончится.

До этого говорили во весь голос, а когда мы начали шептаться, мама проснулась, и тогда я начала их смешить, рассказывая, какие словечки говорит Кьяра, как она танцует под музыку из мобильного, а потом разошлась и показала пантомиму, как я укладываю её спать. Родителей прямо трясло от хохота. А потом в дверь постучали и сказали, что мне пора уходить.

Мы обнялись в последний раз.

— Бабушке позвони, — напомнил папа, — скажи им, что я их люблю.

— Обязательно…

— Я не знаю, каким я выйду, — повторил вдруг папа. На этот раз мама выставила вперёд худой палец и строго сказала:

— Главное — тебе есть к кому выйти!

Это было правдой. Я вышла в коридор, а папа медленно закрывал дверь, словно не желая меня отпускать, а я изо всех сил держалась, чтобы не расплакаться.

Тётка в форме сидела за столом и грызла огурец. Перед ней стоял парень и что-то тихо говорил. Я глядела на него во все глаза. На нём была рубашка. Серая. Как на том пугале.

А ещё он был похож на Андрея. Темноволосый, кареглазый. И я смотрела, как он спокойно что-то докладывает, и внутри у меня всё переворачивалось.

Конечно, это не значит, что я теперь буду любить всех на свете зэков, раз мой папа попал к ним. Но раньше мне не приходило в голову, что среди ЭТИХ есть ВСЯКИЕ.

Как только я села в машину, позвонила бабушке. Рассказала ей в самых мелких подробностях о том, как папа выглядит, во что одет, что говорит, как себя чувствует, что он ест. Сказала ей то, что просил передать папа.

По небу медленно шли облака, похожие на белых китов с плоскими животами. Они плыли по ярко-голубому, как утреннее море, небу вперёд — подальше от тюрьмы. Когда-нибудь они поплывут и над папой, которого Костя, как меня сейчас, будет везти домой.

— Не буду сидеть, — проворчала Кьяра.

— А под «Барашка Шона»?[4]

— Нет!

— Ну пожалуйста, малыш, нам надо с тобой досидеть ещё пять минут.

Строго говоря, Кьярка уже просидела время, которое ей прописал педиатр. Десять минут. Но я вычитала на упаковке с кремом, что лучше, если крем побудет на коже пятнадцать минут. Поэтому я включила второй диск «Шона» и снова усадила Кьярку на колени. Лучше подержать крем подольше. Мне совсем не нравится, как выглядит её нога. Красные прыщики расползаются по всей коже, а кое-где она уже успела расчесать их до крови.

— Не хочу Шона, — губы у нее выгнулись полумесяцем и задрожали, — вон там волк! Он съест барашка!

Она указала пальчиком на окно.

— Это не волк, это ветер, солнышко, — я поймала и поцеловала её пальчик, но она всё равно хмурилась.

А холодный мартовский ветер и правда распоясался за окном. Гудел так, словно пытался снести балкон.

— Давай ещё чуть-чуть посмотрим, а потом я покатаю тебя на одеяле, — предлагаю я.

— Мама не разрешает. Мама будет сердиться. Пол грязный.

— Ну на пледе. Давай?

— А плед чистый?

— Ага.

Она тут же светлеет. Везёт же, умеет так быстро переключаться. Вот она уже смеётся над тем, как Шон платит за пиццу живой лягушкой и как продавец на радостях целует эту лягушку, а та с ужасом на него косится.

А я всё думаю: надо было уточнить — хотя плед чистый, пол-то всё равно грязный? Получается, мы вроде как обманываем маму? Она же сердится, когда что-то таскают по грязному полу…

«Ну и пусть сердится, — думаю я в конце концов, — как могу сидеть с Кьяркой, так и сижу».

Ощущение от того, что я делаю втихаря от Татьяны то, что ей не понравится, если узнает, — странное.

Вроде как неловкость. Но и радость, что ли. Не потому что не понравится Татьяне, а потому что нравится Кьяре.

У меня нет желания расстраивать Татьяну. Иногда, когда Кьяра особенно громко смеётся или крепко обнимает меня, я даже испытываю благодарность к её маме. Хорошо, что она позволила мне сидеть с её дочкой. Иначе я бы сходила дома с ума от мыслей и переживаний о папе. А заботиться о Кьяре мне нравится. Я сразу чувствую себя сильной. С ней я учусь тому, что умеет папа, — распрямлять стальные клетки. Так что, нарушая правила Татьяны, я испытываю стыд, но мне так хочется, чтобы Кьяра веселилась.

Поэтому я почти с чистой совестью врубаю «Рок-сет»[5] на полную громкость:

«If you had one wish, what would it be?

If you had one wish, would it be about me…»[6]

Мне кажется, Татьяне и громкость бы не понравилась, и текст. Но меня это только подгоняет — как будто ветер дует в спину, а я на санках несусь с горы, подпрыгивая на кочках. Как тогда, с Андрюшей. И снова неловкость. Человек доверил мне своего ребёнка, а я громкую музыку включаю. Но Кьяре же нравится!

Так меня пробрали и музыка, и эти нарушения, и Кьяра, которая хохотала, как мешочек со смехом, пока я возила её на пледе по полу, что я даже сама начала приплясывать.

И даже поглядывала в тёмное окно. Руку вверх, потом рисуешь в воздухе круг. Я даже подумала, что, если перенести меня прямо сейчас на школьную дискотеку, я неплохо смотрелась бы в круге танцующих. Не то чтобы кто-то упал в обморок, но меня бы не отличали от остальных. Может, я не казалась бы себе такой страшной?

— Лиса! У тебя касивое платье! — закричала Кьяра, переворачиваясь со спины на четвереньки и хватаясь за плед.

— Да? — спросила я, оглядывая старую застиранную серую футболку с дыркой на груди и со следами яблочного пюре, которым она меня закидала. — Спасибо, ты у меня тоже красавица!