«Я спрашиваю потому, что для священника вы слишком хорошо знаете законы тактики — правда, они немного устарели, но все равно, ваши знания меня потрясли. Да, в Средние века можно было взять крепость штурмом так, как вы это описываете, и ваши предки, без сомнения, осаждали людей или брали их сердца приступом. Это можно назвать духовным насилием. Но я не думаю, что вам с вашим Богом и всем его воинством удастся одержать победу над моим поколением».

Но хватит об этом. Я хочу сказать тебе еще одну вещь. Теперь, Ганс, слушай внимательно. Я решил перейти в наступление и спросил Дибольта: «Значит, вы отрицаете режим, при котором мы сейчас живем?» — «Да». — «Его философию? Его идеи?» — «Да». — «Его цели?» — «Это преступные цели». — «Фюрера?» — «Фюрер — воплощение Антихриста. Его философия безбожна, это философия язычника. Меня не обманешь лицемерными заявлениями, которыми он заканчивает свои речи: „Господь Бог защитит наш народ“». — «А другие священники тоже разделяют ваши взгляды?» — «Да, как и все истинные христиане». — «Значит, вы полностью разделяете точку зрения моего отца?» — «Полностью и безоговорочно». — «Я хотел сегодня снова услышать это из ваших собственных уст. Вы сказали, что я не был в церкви со дня конфирмации. Это было правдой до недавнего дня, когда я снова побывал в церкви. Я зашел туда из чистого любопытства. Мне хотелось узнать, останусь ли я столь же безразличным к религии, как и прежде. Церковь была полна; большинство из собравшихся составляли старики, женщин было больше, чем мужчин, и, сказать по правде, красавиц среди них не было — я замечал это и раньше, когда еще был ребенком. Играл орган. Собравшиеся пели: „Мы пришли помолиться…“, вы ведь знаете этот псалом?» — «Конечно». — «Я слушал чтение второй главы Откровения. Если я правильно помню, она гласит: „Не бойся того, отчего тебе придется страдать. Поверь, дьявол бросит иных из вас в тюрьму, и тебя могут подвергнуть пыткам; и ты будешь страдать десять дней. Будь верен даже под угрозой смерти, и я дам тебе корону жизни“. Вы знаете этот отрывок?» — «Да». — «После этого собравшиеся запели „Рок времен…“. Этот псалом вам тоже известен?» — «Да». — На этот раз его «да» прозвучало очень тихо, почти неслышно. Я продолжал: — «Потом я увидел, как пастор сложил руки и начал молиться: „О Боже, сегодня мы обращаемся к тебе с нашей самой горячей молитвой. Благослови и защити нашего любимого фюрера и его храбрых солдат и даруй нам победу над врагами. Аминь“. Знаете ли, кто был этим пастором?»

— Неплохо, — сказал Тайхман.

— К чести Дибольта надо сказать…

— О какой чести ты говоришь?

— Ну, назовем это так. В любом случае, он покраснел. Но не от гнева. Он зарделся от стыда.

— Подумаешь, покраснел!

— Но ведь есть люди, которые даже не краснеют. Но и это еще не все. Через несколько минут Дибольт оправился от смущения и произнес: «Все мы — простые смертные». — «И потому называем себя проповедниками», — сказал я. Тогда Дибольт произнес: «Написано: кесарю — кесарево». — «Но как же быть, если вы сами сказали, что кесарь — преступник? Вот вы называете себя протестантом. Где же ваш протест? Если бы Лютер узнал, во что так называемые протестанты превратили его учение, он бы перевернулся в гробу!» Дибольт очень расстроился: «Я пережил тяжелую внутреннюю борьбу, решая, не отказаться ли мне от кафедры. Но к чему бы это привело? Мое место занял бы другой пастор, или прихожане вообще остались бы без духовного отца. Стадо без пастуха». Казалось, Дибольт вот-вот разрыдается. Я сказал: «Нет, вам не надо уходить в отставку, вам надо протестовать, божьему человеку. Кроме того, ваше объяснение не содержит ни слова правды. А правда заключается в том, что вы и вам подобные боятся смерти. Самое смешное, что вам нужна смерть и, в особенности, страх смерти, для того чтобы держать людей в повиновении; без этого страха в церкви никто бы не ходил. Без страха смерти и того, что, по вашим рассказам, ждет человека после нее, вы бы не прожили, вы бы умерли с голоду. Вы же сами насаждаете у людей ужас перед смертью. Вы сами создали из смерти культ. И вы тоже, — это я уже обратился к отцу, — вы воспевали ее в гимнах и стихах, как нечто великое, как венец и вершину существования; это вы, религиозные люди, создали культ смерти и назвали ее глубиной души — стремление к смерти, погружение в себя, отречение от мира и так далее. Но ведь Гитлеру только это и надо. Он бросал свои семена в подготовленную почву. А теперь вы сами боитесь. Но не того, что лишитесь своего призвания, семьи и прихожан — нет, вы боитесь, что у вас отнимут жизнь, которую вы так презираете. Вот чего вы боитесь. — Я показал на скрещенные сабли. — Когда вы полны сил, вы изображаете из себя храбрецов с помощью всех этих трескучих фраз. Вы хвастаетесь, вы разглагольствуете о чести, свободе, мужском достоинстве, отечестве; вы пьете пиво, чтобы набраться мужества. Вы цитируете древних поэтов: „Dulce et decorum est pro patria mori“.[30] Помните? Вы кокетничаете со смертью. А теперь? Очевидно, вам уже не кажется приятным и почетным умереть за свою страну. Или за правду. Вы так боитесь смерти, что у вас нет мужества умереть даже за своего Бога». Тут Дибольт вскочил: «Это не так. Я не боюсь смерти. Я в любое время готов предстать перед Богом, если он призовет меня». — «А перед гестапо?» — «Да, и перед гестапо тоже».

Некоторое время разговор продолжался в том же духе. Я назвал Дибольта христианским мучеником из гостиной. «С христианами вечно одна и та же история, — сказал я, — сами они никогда не делают того, чему учат других. Кроме того, что можно сказать о церкви, которая учит — не убий, — а сама имеет воюющих епископов и армейских капелланов и к тому же благословляет солдат на битву? Что можно сказать о церкви, которая молится Богу, чтобы тот даровал победу над врагом? Шлемы долой, будем молиться!» — «Ты прав. Но по мне, все это очень грустно. Не вижу причин для смеха».

Чтобы сменить тему разговора, мой отец заговорил о политике. Он сказал, что власть изначально есть зло, поскольку ею всегда злоупотребляют. На это я ответил, что Бог сам нас этому учит. Более сильное дерево закрывает своей кроной слабое и лишает его солнечного света; слабый всегда погибает. То же самое и у животных — сильный поедает слабого. Таков Мир, сотворенный Богом, который вы, любители природы, так любите восхвалять. Вы взбираетесь на вершину горы, чтобы вкусить дыхание Божие, и не замечаете того, что лишаете при этом жизни червяка, оказавшегося у вас на пути. Вы славите Господа, создавшего все живое, и одновременно убиваете то, что он создал. Убийство, похоже, богоугодное дело. Я не вижу, чему тут можно поклоняться и что любить. И если вы скажете, что сила словно магнит притягивает слабых, а сильные способны противостоять этому притяжению, то я спрошу вас: кто должен сделать нас, молодых, сильными? Мы, очевидно, ответите вы. Ну хорошо, а сами-то вы сильные? Вот вы сидите тут и философствуете, мараете бумагу, пишете трактаты, которые никто не читает, и обсуждаете различные проблемы, в то время как другие люди убивают и погибают сами. Вы, словно испуганные животные в грозу, съежились от страха и забились в свои норы. Да вы должны снять шляпу перед самым юным солдатиком на фронте. Он рискует своей жизнью за то, что кажется ему правильным, ибо вы не смогли объяснить ему, в чем заключается истина. А вы чем рискуете? О человеке судят не по его идеям, знаниям и убеждениям, а по тому, ради чего он готов пожертвовать жизнью. Разве мое поколение виновато, что его заставили приносить жертвы идолу? Кто создал этого идола? Ну, в общем, примерно это я им и высказал. Ты можешь сказать, что я говорил это из чувства противоречия, но мне стало легче, и это мое единственное оправдание.

— А я и не знал, что ты такой ярый противник режима.

— Никогда об этом не говорил, но я и вправду его противник. Я думаю, мы еще слишком молоды, чтобы иметь свое мнение по политическим вопросам, мы все слишком молоды. Иногда думаю, что был бы противником любого правительства, любого режима, не важно, кто там был бы у власти. Но теперь я хочу рассказать тебе как можно короче о том, что последовало за этим разговором. Мои слова, должно быть, запали отцу в душу. Так что я, по всей видимости, стал непрямым виновником его смерти. Через два дня один студент моего отца сообщил мне, что он прочитал им лекцию о своей концепции власти и высказался в ней весьма откровенно. Я не придал этому особого значения, но, вернувшись вечером домой, узнал, что отца забрали. Я надел форму и пошел в местное отделение гестапо. С отцом я не увиделся. Мне сказали, что его уже увезли и что меня будут держать в курсе событий. Они обращались со мной очень вежливо — из-за моих медалей, очевидно. Потом меня спросили, могу ли я задержаться ненадолго, для очной ставки — они скоренько проведут ее, и все. Они были правы, задержался я ненадолго. Ввели человека — я даже не взглянул на него — и спросили, знаю ли я этого господина. Я сказал да, но только внешне. Они спросили, часто ли он навещал моего отца. Я сказал, что не знаю — я был на фронте.