Я не знаю, подолгу ли сидел Адриан Митрофанович над нашими тетрадками, но над нами, особенно над некоторыми, засиживался. Он не укладывался в обычное понятие об учителе по представлениям того времени, не остывал, а был в постоянном движении, как учитель и человек. Хвалить без дела не любил, за проступок взыскивал строго. Нельзя было знать заранее, какие молнии у него в запасе, чтоб поразить лень, неряшливость, верхоглядство, безволие, тугодумие. Он подчинял ученика своей воле, горел вместе с ним.

Время его работы в школе не определялось никаким расписанием: до обеда и после — с учениками, вечером — со взрослыми. Вся культурная работа в поселке велась им: постановки, хор взрослых коммунаров, оркестр школьников, стенная газета, ликбез, вечернее чтение газет и художественной литературы для взрослых.

Никогда я не видел учителя праздным. Любитель меткого народного слова, он и на собрании и в беседе прицеливался к говорившему и хватался за записную книжку. Говорил образно, доказательно, остро. Газетный материал подавал увлекательно, и сложное распутывалось по ниточке. Книжки читал, как говорили коммунары, «на голоса», каждому герою «свое наречие» придавал.

Позднее, когда со мной можно было уже рассуждать, зазывал к себе. Ему нужен был слушатель для развития доказательства, когда попадала норовистая мысль. Мне же такие беседы служили на пользу.

Случалось, приглашал в баню. Мылись мы долго, с перерывами. Перерывы использовались для рассуждений литературного характера.

— Давай-ка полезем на полок, — говорил Адриан Митрофанович, — и потолкуем.

Сидят два голых человека на полке в бане, обсуждают новинки из журнала «Сибирские огни». Потолкуем, помоемся и опять на полок, потеть и рассуждать. Один раз мы увлеклись разговором и просидели в бане до поздней ночи.

— А ты знаешь, что Оскар Уайльд ставил ноги в холодную воду, когда садился писать, а Шиллер клал в письменный стол гнилые яблоки? К чему это они так? Видимо, это импульсом у них было, толчок мозгам. Чудно? Можно и поверить. У меня интересные мысли иногда родятся в бане. То ли крови больше заходит в голову? Верно, со мной так бывает! В прошлую баню пришла недурная мысль. Что, если собрать отзывы коммунаров о прочитанных книгах? Пусть-ка скажет слово простой человек, для которого книга пишется! Критики хвалят, хают писателей, а народного мнения не собрано, не слышно писателю этого голоса. А? Верю, что мнение есть, и толковое! На пользу оно должно пойти. Недавно прочитал коммунарам стихотворение, высокое по мастерству и тонкое по лирике, — поняли! Родилось свое отношение, образы… Заговорили мужики!

В эту минуту в предбаннике послышался голос:

— Адриан, ты не угорел? Какой вас черт гнет в бане уже третий час? Время-то позднее!

— Марья, Маруся, ты не ругайся, — отвечает жене учитель. — У нас, видишь ли какое дело, только до главного дошло!

— Подопру вот дверь — сидите до утра!

— Придется сдаваться: осада серьезная. Пойдем-ка ко мне на чай, там я докончу, и ты увидишь, что дело это стоящее!

Прошли годы. Многие детали из жизни первых коммунаров унесло время, и только напряжением памяти вызываются разрозненные эпизоды далекого за приспущенной дымкой ушедшего. Встают образы людей, перенесших трудности удивительных по своему значению лет, людей, сделавших первый шаг в новое из обжитого, привычного мира. Вашему труду, вере в новую жизнь, вашей заботе о нас, детях, получивших первые навыки коллективной жизни и работы, обязаны мы вам, коммунары двадцатых годов! Спасибо вам и за то, что пригласили учителем беспокойного человека, оставившего в памяти нашего поколения незабываемый след.

Хочется выделить одну из особенностей Адриана Митрофановича как учителя. Не был ли он следопытом детских душ? Сдается, что ему хотел ось узнать, к кому природа оказалась благосклонна, кому забросила излишек даров? На что может отозваться детская душа? Ради этого он делал все возможное, искал и привозил в коммуну.

Он собрал расхищенную при пожаре библиотеку, добыл в трудные годы музыкальные инструменты, костюмы для самодеятельного театра, масляные краски ученикам для пробы кисти. Учитель рисовал и лепил с нами с азартом. Увлечение передавалось ученикам, и детская фантазия хозяйничала над куском глины, отыскивая сказочные образы.

Послеобеденные чтения учителя переносили нас в мир героев, они выносились из школы, переходили в клички животных. Всю греческую мифологию прошли мы с многострадальным и хитроумным Одиссеем по размеренным строкам гомеровской «Илиады». Герои Древней Греции подолгу жили вместе с нами. У нас появились свои Одиссей, Пенелопа с Телемаком, Циклоп и Посейдон с Эолом. Брали приступом Трою на песчаном косогоре реки, прятались в чреве «Троянского коня», залезая в водовозную бочку. Строгий учитель был у нас Зевсом Громовержцем. После уроков можно было слышать, что Акимке Зевс ниспослал хороший нагоняй за плохой ответ по истории.

На Пушкине постигали мы искусство стихосложения. Музыку Глинки пропела нам скрипка учителя. Имена Паганини, Карузо, Листа и Сарасате, Сибелиуса и Чайковского, Собинова и Шаляпина услышали из его рассказов. Репина, Сурикова, Левитана и Перова открыл нам Третьяков в стопочке-галерее, что постоянно находилась на этажерке учителя.

Увлекательно было слушать зимними вечерами читки для взрослых. Пьесы Гауптмана, Ибсена и Шекспира открывали бесконечный мир идей и чувств. Забавно выглядели взрослые коммунары в непривычной одежде мольеровских героев. Кабаниха Островского вызывала такую ненависть, что в ходе действия у женщин вырывалось:

— Чтоб ты сдохла, собака такая!

Горький стал ходовым писателем, волновал со сцены. Его Клещ голосом Ивана Бочарова разносил стены народного дома: «Правда, будь ты проклята!» Счетовод коммуны Крюков Михаил с котомкой Луки-странника разворошил ночлежку, заставил Филю Бочарова сказать притихшему залу потрясающие слова: «Человек! Это же звучит гордо. Уважать надо человека!»

В те годы не было ни кино, ни радио. Только газета и книга связывали коммунаров с жизнью страны.

Учитель удовлетворял малые культурные запросы, расширял их. Строилась культура руками тех, кто днем держал в кузнице кувалду, плуг на пашне, а вечером шел в школу на огонек, чтоб узнать, за кого писатель стоит горой, кого «провергает». Забродили в головах слушателей мысли, запросились на язык. Слушай, писатель, слово крестьянина!

— Этот писатель накидает тебе в сапоги мелких гвоздиков — только и знай переобувайся: ну, никакого терпежу нет!

— Жизнь, она такая: какой человек и затускнеть может. Писатель, вроде хозяйки, оботрет-обходит человека, и понятно станет, что выбрасывать-то его рано.

Так отозвались слушатели о горьковских босяках.

В дни неурядиц в жизни коммуны учитель оказывал моральную поддержку, поднимал настроение людей.

Сидят озабоченные коммунары в зале народного дома, который служил первой общественной столовой, перед самодельными тазами из черной жести, едят без охоты. Ходит между столами в поварском халате из мешковины Иван Бочаров, сокрушается:

— Худо убывает из посуды. Не подбросить ли кому тазик кондеру?

— Не до кондеру.

За занавесом сцены мы навострили смычки скрипок, зажали в коленях балалайки, примостили виолончель, над сыромятной кожей самодельного барабана поднята колотушка. Смахнулся по проволоке занавес, слушай, коммунар, не падай духом!

Заулыбались люди, а улыбка с шуткой ведь рядом живут.

— Вывел свое племя Адриан. Эка, дерут лучками, чертенята! Как в городе: еда с музыкой!

Каждое утро мать одевает ребенка, умывает. Большая человеческая забота проявляется в этом уходе. Подобно взыскательной матери, купал нас учитель в роднике пушкинской поэзии, обряжал в мелодичную прозу Лермонтова, причесывал гребнем смелой горьковской мысли, учил думать, наблюдать.