Я посмотрела на свои дрожащие колени. Потом на спокойные колени Ранди.

Он понял? Он уже знал? Эта та самая газета, на первой полосе которой красовался наш вопиюще пафосный снимок, аккурат под заголовком "Атомное комбо". Мне ли не знать, я изучила её вдоль и поперёк. И теперь она здесь…

В комнату вошёл большой начальник, лица которого я не запомнила. Я надеялась, что он даст мне ответы, хотя понимала, что всё должно быть наоборот. Он спрашивал какую-то чушь сначала на своём родном языке, потом на ломаном нашем. Вроде того, откуда мы родом, наши имена и фамилии, имя и фамилия нашего командира. Это было бессмысленно хотя бы потому, что всё это он мог узнать из документов, которые у нас забрали ещё до того, как доставили на место.

Я молчала, но не потому, что так решила изначально. Меня ударили пару раз, но опять же не потому, что я молчала, а просто так, в качестве профилактики. Отчего-то били в живот, а не по лицу, как если бы у них был приказ, которым они пренебрегли. Согнувшись, я закрыла глаза и прислонилась лбом к столешнице, поэтому не увидела, как вышло начальство.

Он сдался так быстро?

Ранди тяжело дышал. Открыв глаза, я увидела, как он постукивает ступнёй. Я не знала сигнального алфавита, но может быть эта неровная дробь означала "мне-нужно-убить-их-всех-до-последнего-пожалуйста-прямо-сейчас-!-!-!".

Я понимала его чувства. Он словно вернулся в Рачу, где должен был держать руки при себе, ведь от этого зависела моя безопасность. Он пожертвовал два года для того, чтобы этого никогда не повторилось, но вот мы здесь, вокруг "чёрные", меня бьют, а он может только смотреть. Повторяющийся ночной кошмар, ставший явью.

Все четверо надзирателей следили за Атомным, я была уверена. Их взгляды сходились на нём, словно невидимые прямые, целясь ему в затылок, лоб и виски, но их оружие было направлено на меня. В коридоре двое (тот, что задавал бестолковые вопросы, и кто-то значительно моложе) затеяли короткий, вялый спор.

Когда дверь открылась, я услышала:

— Выпрямись, твою мать!

А потом совсем другой голос сказал:

— Этот разговор конфиденциальный. Вот приказ. Оставьте ключи и уведите своих солдат.

Когда дверь закрылась, Ранди замер, словно охотничья собака, сделавшая стойку на дичь. И эта его внезапная неподвижность удивила меня сильнее, чем щелкнувший замок. Кем бы ни был наш посетитель, у него стальные нервы: запирать себя в четырёх стенах с измученным, взбешённым тайнотворцем. Ну что за…

Медленно выпрямившись, я поглядела сначала на Ранди. Черты, изменившие его лицо, были незнакомы мне. Он ненавидел многих, но ещё ни на кого не смотрел так, даже на Митча. Потому что Ранди никого и никогда ненавидел так, как Гарри Дагера. А теперь враг номер один стоял перед ним, привалившись к двери и дыша, дыша, дыша.

Так не бывает, я понимала. Расскажи мне о подобном совпадении кто-то другой, я бы не поверила, но это происходило именно со мной.

Я медленно моргнула, прищурилась, наклонила голову, чтобы посмотреть под другим углом. Возможно, игра света или галлюцинация — условия содержания располагали. Посмотрев себе на колени, я досчитала до трёх, после чего осторожно подняла глаза. Он всё ещё стоял там, стаскивая с головы фуражку дрожащей рукой. Весь такой презентабельный, взрослый и мужественный. Он не изменился ни капли: не постарел, не осунулся, а его лицо, руки сияли здоровьем. Конечно, ведь все возможные изменения уже произошли с ним — он стал предателем.

Что за паршивое дежа вю? Прямо как в тот раз, в Раче. Мы снова в плену, и, когда надежда уже потеряна, появляется он. Я уже через это проходила, поэтому должна знать, чем закончится дело. В самом деле, с какой стати? Если в тот раз, четыре года назад он просто развернулся и ушёл, оставив меня подыхать на куче мусора, с чего ему спасать меня теперь? Чтобы потом снова предать? Это в его стиле — чередовать спасение со смертельными приговорами?

Наши взгляды встретились. Дагер моргнул так, словно хотел вернуть слёзы обратно в глаза, но в итоге просто опустил голову. Приблизившись к столу, он развернул газету на первой полосе и долго глядел на фотографию. Там мы выглядели отлично, намного лучше, чем сейчас, но, похоже, Дагер не оценил. Положив фуражку рядом с газетой (грёбаную вражескую фуражку рядом с газетой "Доблесть"), он зажал рот рукой, будто его тошнило.

Я поняла, что он в ту самую минуту хоронил нас в очередной раз. Первый раз, когда разбомбили последний поезд из Рачи, а потом оккупировали сам город. Второй раз, после слов матери, которая подтвердила нашу смерть. И вот теперь, потому что нашёл нас совсем не такими, какими ожидал найти. Девочка-куколка и мальчик-соломинка. Прошло шесть военных лет, считай, что все двенадцать, которые изменили Ранди в лучшую, а меня в худшую сторону.

Мне почему-то захотелось спросить, был ли он в Раче и видел ли финальную стадию её "преображения".

На серую газетную бумагу падали редкие капли. Дагер всё ещё держал руку у лица, борясь с какой-то сильнейшей эмоцией, которая должна была закончиться обмороком. Или самоубийством. Я посмотрела на кобуру у его бедра, когда он потянулся к своим брюкам. Запустив ладонь в карман, он нашарил ключи и обошёл стол. С его военной выправкой и шагом что-то стало, как если бы на его руках, ногах и шее появились гири. Он еле-еле справился с замком на моих наручниках, поэтому вторые наручники я ему не доверила. Выхватив ключи, я вскочила из-за стола и подошла к Ранди.

— Что эти ублюдки сделали с твоей рукой? — прошептала я, снимая браслеты с его запястий. Словно в подтверждение моих слов его правая рука безвольно повисла. — Кажется, только вывих. Погоди минуту, сейчас вправлю. — Боже, что я несу? Разве меня должно сейчас беспокоить именно это? — Знаю, ты не чувствуешь боли, но постарайся её не перенапрягать…

Плечевой сустав встал на место с хрустом. Но не успела я договорить, как Атомный рванул к комиссару, едва не сбив с ног меня. Я покосилась на запертую дверь, но к счастью Дагер не произнёс ни звука. В наступившей тишине раздавались лишь звуки ударов, которые стёрли бы кости комиссара в порошок, если бы он оставил бронежилет дома, и если бы правая рука Ранди была цела.

Я же попросила тебя её не перенапрягать.

Но его в тот момент не могли остановить чьи-то предостережения, угрозы, не смогла бы даже боль. И я тоже. Единственное, что заставило Ранди остановиться — абсолютная покорность лежащего под ним противника. Дагер был в сознании, но отказывался сопротивляться. Он не стал даже закрываться руками и сжиматься, защищая живот и голову, как если бы его желание искупления было сильнее инстинктов.

— Какого хера, ублюдок, — прорычал глухо Ранди. — Сопротивляйся, ты, ничтожество! Перестань реветь! А то мне кажется, что я избиваю ребёнка.

— Мне так жаль… Если бы я знал… — практически беззвучно простонал Дагер. — Вы должны были уехать на том поезде. Всё должно было произойти не так.

— Заткнись, — прошипела я, приблизившись к нему.

— Почему вы здесь?.. Зачем вы вообще?.. Клянусь, если бы я знал… Мы думали, вы погибли. А потом Гвен… твоя мама сказала, что…

— Ты, падаль, и думать о ней не смей! — Я поставила ногу на чёрную тошнотворно-великолепную форму, вышибая воздух из его груди. — Не смей говорить о ней. Гвен? Ты кто такой, чтобы называть её по имени?

Всё это напоминало позабытый сон. Я слишком часто представляла себе момент расплаты, но всё пошло не по сценарию. Виной тому стала выползшая из казалось бы атрофированной части моей души жалость. Разбитый, бесшумно рыдающий, покорно пережёвывающий боль и вину — такой Дагер не вызывал ненависти. И с этим надо было срочно что-то делать.

— Я не мог себе представить, но всё равно… Я так долго искал. До и после Рачи. Клянусь, я…

— На кой чёрт мне твои оправдания? Умоляй. Но даже не думай оправдываться.

Если бы в его взгляде мелькнула прежняя гордость, возненавидеть его стало бы легче лёгкого. Я бы вспомнила, как он восседал за столом на приёме у Хизеля. Его изысканные манеры, скупую, вежливую без подобострастия речь, и взгляд, не желающий узнавать меня, или даже просто видеть рядом. Я бы поняла, почему на месте коменданта и Митча всё это время представляла Дагера — униженного, измученного, потерявшего власть даже над собственным телом. Он заслужил это как никто другой, но почему-то худший из злодеев больше остальных мечтал о прощении.