– Кто там? – проскрипела старуха.

– Здравствуйте! Я Маша, Катина подруга. Она здесь находится?

Послышалась возня, затем дверь медленно открылась. Перед нашими глазами в темноте двора, освещаемом только светом из распахнутой двери сеней, предстала высокая фигура пожилой женщины в высоких валенках, закутанная в тулуп. Она внимательно нас осмотрела и сделала приглашающий жест рукой.

– Приехали, голубчики, наконец! Проходите в избу!

Мы вошли в небольшой двор. Справа располагался дом, а слева постройки: банька, сарай и туалет. Прямо был выход на задний двор, где стояла стая для скота и дровенник. В углу, между домом и воротами стояла будка, из которой высовывала нос большая собака, следящая за каждым нашим шагом и бесшумно скалящая зубы.

Бабуля провела нас через просторные темные сени в кухню, освещенную электрической лампочкой, свисающей с потолка на проводе. Здесь справа возвышалась черная, отделанная железом русская печь, как и полагается, с отверстием для готовки и с полатями наверху, задернутыми белыми занавесками. Между печью и дверью, в уголке, стоял металлический умывальник, словно только что сошедший из мультика «Мойдодыр». Слева возле двух окон располагался длинный стол, посредине которого величаво, словно важная персона, сверкая начищенными боками, стоял старинный самовар. Между окнами висела большая голубая рамка, в которую за стекло были вставлены несколько черно-белых фотографий с изображением людей. На подоконниках цвели герани в причудливых горшках, а между оконными рамами на вате лежали новогодние игрушки и мишура. У стены, противоположной двери, стоял кухонный комод с разной посудой. На полу расстелены самодельные цветные половики.

– Разувайтесь, надевайте тапки. Проходите в избу, – проскрипела бабуля.

Мы с Машей, переглядываясь, сняли зимние одежды и повесили их на вешалку.

– Бабушка? – раздался из другой комнаты девичий голос, в котором мы сразу признали Катю.

– Внучка, к тебе гости приехали!

– Какие? – тревожно и настороженно спросила девушка.

– Сейчас, внученька, погоди, – ответила бабка, потом повернулась к нам. – Ребятки, не стойте, проходите в горницу.

Мы с Машей неуверенно направились в комнату, из которой раздавался голос. Здесь царил полумрак, лишь видна была большая кровать, на которой лежала девушка, укрытая одеялом. Она смотрела по телевизору какую-то передачу.

– Привет, Катя! – улыбнулась ей Маша.

– Вы? – удивилась девушка. Лицо ее в свете от телевизора, казалось не просто бледным, а синюшным, под глазами чернели круги. – Приехали? Только зачем?

– Твоя бабушка сказала, что ты нас хочешь видеть. Да и мы с Эдиком соскучились по тебе.

Катя молчала, ее глаза блуждали по комнате. Наконец, они остановились на бабке, стоящей рядом с нами.

– Бабушка? Зачем?

– Катюша, так надо. Поговори с ребятами. Ты же мне говорила, что давно не видела их.

– Бабушка! – простонала Катя.

– Ничего не знаю. Я пока чай приготовлю. А то ребятки с мороза, погреть надо их, чтобы не захворали. У меня как раз есть целебные травы, – улыбаясь, сказала бабка и вышла на кухню.

В комнате повисло неловкое молчание. Я принялся разглядывать комнату. Глаза как раз привыкли к темноте. Здесь не было ничего особенного: тумбочка с телевизором, этажерка с книжками и журналами, платяной шкаф, два кресла, две односпальных кровати и небольшой столик в углу. Подле окна темнел какой-то агрегат, по очертаниям которого я предположил, что это прялка. Стены украшали самотканые ковры с большими цветами, а на полу такие же, как и на кухне, половики. В этой комнате была дверь, которая вела, вероятно, в еще одну комнату.

– Ну как ты тут? – нарушила молчание Маша.

– Хреново, – грубо ответила Катя, что было непохоже на нее, всегда такую милую, добрую и интеллигентную. Я неловко переступил ногами на холодном полу.

Что еще сказать, мы не знали. Потоптавшись возле кровати, присели на кресла.

– Хорошо тут в деревне, – пробормотал я, потягиваясь.

– Чем это? – спросила Катя и устремила на меня свои глаза, в которых читалась неприязнь.

– Тихо здесь и спокойно. Нет того напряжение и стрессов, которые в городе.

– Тихо и спокойно тут, как в гробу! – горячо выпалила Катя. – Никаких развлечений – только телевизор, и то три канала. А когда стужа, побегай-ка в туалет на улицу! Ни водопровода, ни отопления нормального – колодец и печь вместо них! А попробуй, натаскай воды, особенно, если ты в баньке любишь попариться! Или дров наколи целую гору, чтобы всю зиму не мерзнуть! В магазин на другой конец деревни приходиться ходить. Поросятам и коровам такой уход нужен, что тебе и не снилось! А ты говоришь – в деревне хорошо. Да ты через неделю бы загнулся тут и сбежал обратно в город!

Катя явно была не в духе и не настроена на гостей. Мы с женой окончательно растерялись. Положение спасла бабка, позвавшая нас в кухню своим скрипучим голосом. Мы с Машей облегченно вздохнули.

Старуха усадила нас за стол на деревянные добротные табуретки, выкрашенные белой краской, вынул из комода две фарфоровые чашки с витиеватыми узорами, достала из печи маленький эмалированный чайничек, плеснула нам отвара в кружки до половины. Кружки по очереди подставила под носик самовара и добавила кипятка. Придвинула их к нам. Мы с Машей как завороженные смотрели за ее действиями.

– Пейте, ребятки, чаек. Это вам не магазинный, а собственного сбора. Сама я ходила в лес, сама собирала разные полезные травки. Силу восстанавливает такой чай, голову прочищает, проблемы решает, сон улучшает, да и согревает в зимние вечера. Пейте, пейте, не стесняйтесь!

Напиток был прозрачный, янтарного цвета. Я поднес кружку к носу и сделал вдох – чай пах шиповником и еще какой-то травой. На вкус он был отменным, я такого еще ни разу не пил. Действительно, с магазинным этот напиток не сравнить! Маше, судя по ее виду, чай тоже понравился, она пила его с удовольствием.

Бабка придвинула к нам вазу, наполненную конфетами и сушками.

– Угощайтесь, ребятки!

Понаблюдав за нами, она вдруг ссутулилась, вздохнула и стала причмокивать губами.

– Катюша-то совсем плоха, – наконец сказала она.

– Что же с ней такое? – поинтересовалась Маша. – Ей в ее положении нельзя болеть.

– Ой, горе мне с ней, захворала она. Вы ведь видели, какая она плохая. Одолел мою внучку страшный недуг. Уж я ее всяко-разно лечила, поила настоями, да отварами – ничего не помогло. – Бабка замолчала и всхлипнула. – Ребеночек-то мертвым выродился.

При этих словах бабки у меня кольнуло в груди, от лица отлила кровь. Маша выронила ложечку, которая со стуком упала на стол. Бабка еще что-то говорила, но я не слышал ее слов. Мой ребенок родился мертвым! Понятно теперь, почему Катя в таком состоянии. К горлу подкатил ком, захотелось забиться в укромный уголок и посидеть в одиночестве. По телу прокатилась волна холода – от самых пяток и до макушки, меня вдруг забил озноб, и страшно захотелось прилечь. Все предметы стали расплываться и терять очертания. Маша взглянула на меня испуганно. Бабка всплеснула руками. А у меня в голове пульсировала только одна мысль – как же так, почему мой ребенок умер?

Очнулся я на кровати под толстым мягким одеялом в полной темноте. Рядом, тихонько посапывая и обнимая меня, спала Маша. Я поднес руку с часами к глазам и подсветил циферблат. Пять тридцать. Я начал озираться, чтобы понять, где нахожусь. Комната была незнакомой. Здесь пахло нафталином, дровами и сыростью, но видно ничего не было.

– Маша, – тихонько позвал я жену. Она заворочалась, но не просыпалась. Я еще раз позвал ее и потряс за плечо. На этот раз она откликнулась.

– Маша, мы где?

– Мы у Катиной бабушки, – сонно пробормотала она.

– Какого черта мы тут остались на ночь?

– Ты разве не помнишь?

– Нет.

Маша зевнула, потом принялась объяснять.

– Мы сидели за столом, пили чай, потом тебе стало нехорошо, ты захотел прилечь и мы с бабулей тебя уложили на свободную кровать.