Барон де Шательро посмотрел на своего работодателя мутным взглядом, вспомнил свой двухкомнатный блочный з амок на улице Народной (где зимой и летом было плюс двадцать два, совмещенный санузел, электричество, газ, телефон, Интернет и отродясь не встречали ни одной блохи, кроме как на кошке Машке) и еще минут пять громко произносил странно звучащие слова, из коих де Фуа не понял ни одного, а переводить Серж наотрез отказался.

– …Мессир Ангерран, а не пригласить ли нам священника для настоящей воскресной мессы? – спросил Оливье де Монсар. – Островом много лет владели франки-католики. На Кипре должно оставаться множество католических храмов, наверняка несколько церквей отыщется и в Лимассоле. Полагаю, император не откажет нам в подобной малости? Хоть византийцы и проводят службу по иному обряду, но все же они наши братья во Христе…

– Уже сделано, Оливье. Я говорил со старшим стражником и передал нашу просьбу. Отец Александр из премонстрантского ордена, которым принадлежит аббатство в Епископи, приедет к нам завтра. Теперь помолимся же Господу нашему, – на правах старшего из присутствующих воззвал де Фуа и первым преклонил колена. Рыцари один за другим следовали его примеру. – Возблагодарим Господа за еще один день, дарованный нам… Серж, вы разве не желаете возблагодарить Создателя?

– Я благодарю его ежедневно и ежечасно, мессир Ангерран, – лицемерно ответствовал барон де Шательро, выскальзывая за тяжелую дверь. И по-русски пробурчал себе под нос:

– Вернул бы он меня домой, так моя бы благодарность была ваще безгранична…

На лестнице маялись бездельем двое стражников – сидели на ступеньках, положив поперек колен тяжелые медные булавы. Один, вислоусый и бритоголовый, демонстрируя служебное рвение, приподнялся навстречу:

– Куда?

– Туда, – нахально сказал Серж, показывая пальцем.

Стражники тупо воззрились на него. «Здоровенные лбы, – машинально оценил Казаков потенциального противника, – каждый вдвое меня здоровее. Но медлительные – жуть, тренировки никакой, пресс до колен свисает. Пока он размахивается, я его вчетверо сложу. Главное, чтоб не придавил, когда будет падать».

– Зачем? – спросил дотошный усач, но уже вдогонку и явно для проформы. Напарник хлопнул его по плечу – пускай, мол. Базилевс дозволил.

Казаков выскочил на крепостную стену, и сырой холодный ветер хлестнул его по лицу. Погода выдалась самая что ни на есть дрянная. С низкого неба сеял мелкий дождь, стекая по выступам бурых стен и потрескавшимся стволам древних олив внизу, у подножия башни. Меж зубцов крепостной стены открывался отличный вид на лимассольскую гавань. Видно было, как в серой пелене тумана около двух десятков кораблей медленно совершают непонятные маневры, то подступая к острову, то отдаляясь и пропадая из вида. Нефы точно принадлежали к объединенной эскадре Ричарда и Филиппа, будущих освободителей Гроба Господня – многие разглядели нашитые на парусах красные и зеленые кресты.

Узники Лимассола терялись в предположениях: отчего корабли крестоносцев держатся в виду острова, но не входят в гавань. Де Фуа высказал циничную догадку, что прибывшие к Кипру суда попросту лишены водительства и дожидаются появления английского венценосца. Как только он пожалует, начнется штурм Лимассола. Его точку зрения поддержала более зрелая и опытная часть свиты. Романтически настроенная молодежь – а таких было большинство – приняли сторону Оливье де Монсара, который предположил, что, пока супругу Ричарда Львиное Сердце держит в плену старый пират Исаак Комнин, у английского короля связаны руки.

– Не Божье провидение, но дьявольский промысел направил «Жемчужину» к берегам Кипра в тот момент, когда это было менее всего необходимо. Старому лису Комнину невероятно повезло. Наверняка сейчас идут переговоры, – развивал идею де Монсар. – Может быть, Ричарду ради любви придется отказаться от завоевания Кипра. Или дело обойдется огромным выкупом. Во всяком случае, думаю, что сейчас только пылкое чувство короля Ричарда к прекрасной Беренгарии не позволяет ему скомандовать штурм.

Молодежь поддержала красавчика Монсара одобрительными возгласами. Казаков, прекрасно знающий, как именно обстоят дела у короля Ричарда с пылкостью чувств, ехидно ухмыльнулся в ожидании, что вот сейчас выступят с возражениями либо язвительный де Фуа, либо красноречивый Хайме де Транкавель. Однако, к его удивлению, оба промолчали. Де Фуа только усмехнулся при словах о «дьявольском промысле», а на лице Хайме появилось странное выражение, словно бы его внезапно поразила очень скверная мысль. Дискуссия увяла сама собой, каждая из сторон осталась при своем мнении.

– Интересно все же, какого-такого вы там, ребята, болтаетесь, как цветок в проруби, – бормотал сквозь зубы Казаков, стягивая через голову нижнюю рубаху и ежась от прикосновения ледяной влаги. – Или прав Оливье насчет заложников, или таки шеф касательно Ричарда. А только хоть так, хоть эдак выйдет не к добру… Ну, раз-два!.. Pater noster, qui es in caelis, sanctificatur nomen tuum, adveniat reginum tuum…

Будучи «условно православным» (крещен, но скептик), Казаков в том мире помнил «Отче наш» довольно смутно. А здесь– удивительное дело, точеные латинские фонемы прочно легли в память и легко слетали с языка, молитвой оказалось удобно и задать ритм телу, и очистить мозг для раздумий. Да и норманно-франкский давался все легче и легче. Временами бывший техник КБ Камова с некоторым ужасом ловил себя на том, что, бывает, и думать начинает на здешнем… Под навесом у караулки показались две грузные фигуры. Привалясь к притолоке, кипрские стражники с ленивым интересом наблюдали, как чокнутый франкский барон крутится полуголым на крепостной стене, бормоча притом невнятную латынь.

– Эй, Георгос, – сказал усач своему напарнику. – Помнишь, чего нам сотник говорил о дервишах? Такие фанатики у арабов. Когда молятся своему богу, дергаются, вроде как в падучей?

– Ну.

– Вот тебе и ну. Смотри: у франков такие тоже есть.

…После молитвы, как обычно, последовала трапеза, а за трапезой настало пустое, бездельное время. По случаю скверной погоды на воздух никто не спешил, ни торговцев, ни визитеров не появилось, и две дюжины изнывающих от безделья здоровых мужчин разгоняли тоску кто во что горазд. Большинство вновь залезло под пледы и плащи. За столом сосредоточенно подъедал остатки завтрака шевалье Теодор Чиворт, флегматичный и добродушный малый, с легкой руки Казакова переименованный в Тедди-Медведя. На другом конце стола человек семь, сгрудившись плотной кучкой, сосредоточенно метали кости. На горке вытертых шкур и пледов устроился Нерио Гонзальконе – третий сын родовитого итальянского вельможи, уникальное существо вроде американского ленивца, способное то сутками обходиться без сна, то беспробудно храпящее с ночи до утра и с утра до вечера, но так или иначе избегающее любой физической работы. Сейчас существо бодрствовало, подбирая на заунывно бренчащей виоле тоскливый мотивчик. Инструмент с опасностью для жизни спасли с «Жемчужины».

Привалившись плечом к холодной стене, подле окна в одиночестве стоял мрачный Хайме, безучастно созерцая далекий горизонт. Его милость Ангерран валялся на лежаке, уложив ноги в потертых сапогах на низкую спинку, и, казалось, спал.

– Тедди! – окликнул Казаков. – Кончил бы ты жрать.

– Се есть гармонии рецепт простой: в счастливые часы, свободные от битвы, я укрепляю тело сытною едой – иль дух креплю горячею молитвой, – продекламировал шевалье, назидательно уставив в потолок обглоданную кость.

– Талант! – восхитился барон де Шательро. – Сам сочинил?!

Тедди помотал головой и показал костью на Нерио. Итальянец в ответ привстал и вежливо поклонился, взяв притом сложный аккорд на струнах виолы.

– Тогда неинтересно, – буркнул Серж, слез со своего лежака и пошел к Хайме.

– Все по-прежнему. Крутятся на месте, ближе не суются, – сказал он, имея в виду корабли. – Ждем-пождем у моря погоды.