Выстрел шарахнул громко, раскатисто – молотком по листу фанеры. Стражник, словно получив промеж лопаток ломом, покатился по камням. Казаков развернулся на каблуках и спустил курок еще трижды, как на соревнованиях по скоростной стрельбе. Следующий миг растянулся в восприятии Казакова замедленной съемкой, картинкой «slow-move», будто в компьютерной игре-стрелялке, до которых лейтенант был весьма охоч. Только сейчас все было по-настоящему.

Дважды он попал. Один раз – промахнулся. И кое-чего не учел, а именно – того, что Хайме де Транкавель, при всем своем хладнокровии, тоже никогда прежде не слышал пистолетной стрельбы.

Двоих крикунов швырнуло навзничь, третья пуля ушла «в молоко», а Хайме машинально дернулся на грохот и вспышки выстрелов. Лицо у него было азартно-недоуменное. Таким же оно осталось и тогда, когда длинный клинок лимассольского стражника, продолжая замах, косо чиркнул Хайме де Транкавеля по горлу. Без звука Хайме опрокинулся назад и полетел вниз со стены, на щербатый булыжник внутреннего двора.

Казаков завопил не своим голосом и тремя пулями вбил в стену последнего стражника. Огляделся – в замковых бойницах там и сям мелькали огоньки факелов. Заткнув пистолет за пояс, Сергей перемахнул через стену, мухой слетел по лестнице, не чуя боли в ободранных ладонях. Четыре женщины стояли под стеной, схватившись за руки, рядом бесполезно топтался английский шевалье. Ближайший причал и ближайшая лодка были совсем рядом – но от пристани грохотала сапожищами дюжина лимассольских гвардейцев.

Пять пар перепуганных глаз таращились на Сержа де Шательро, а тот давился собственным языком, не зная, что им сказать, и чувствуя мерзкую, непреходящую дрожь. Никогда прежде, даже в лишившемся управления и падающем вертолете, даже во время штурма крепостной башни Мессины, ему не было так страшно и противно.

Несгибаемая мадам де Куртенэ вдруг метнулась к Сержу и закатила ему звонкую оплеуху, мигом приведшую отважного освободителя в разумение. Казаков глянул осмысленно и бешено – на причал с лодками, на набегающих стражников, на столь близкую и желанную свободу, маячившую всего в паре кабельтовых парусами с крестом.

– Ничего, прорвемся, – процедил он сквозь стиснутые зубы, вскидывая пистолет.

Патронов у него еще оставалось много. Стражников было меньше.

За сотни миль от благодатного Кипра, на землях провинции Лангедок, неподалеку от розовых крепостных стен Тулузы, раскинулся огромный, не ведающий сна и покоя шумный военный лагерь.

В одной из сотен палаток, украшенной висящим над входом светлым знаменем с изображением двух переплетенных треугольников, черного и белого, бушевали нешуточные споры и строились великие планы на будущее. Но участники затянувшегося далеко за полночь совета недавно разошлись, а законный владелец шатра все не мог успокоиться. Рассматривал лежащие на походном столе карты, перелистывал какие-то записи, ходил из угла в угол, крутя в руках подвернувшийся кинжал.

Беренгария Наваррская когда-то самоуверенно сочла Тьерри де Транкавеля унылым и неинтересным. Конечно, по сравнению с более яркими и привлекательными братьями он смотрелся довольно тускло. Малоподвижная скуластая физиономия, рассеянный взор и полнейшее нежелание соответствовать образу благородного шевалье из знатного рода. Эдакий разочарованный книжный червь, всецело погруженный в собственные мысли. Все это, бывшее частью созданной Тьерри маски скучающего недотепы, постепенно уходило в небытие. Он расставался со своим прошлым, становясь иным человеком и спокойно глядя в лицо судьбе. Он сумел сделать то, что не удалось его предкам – объединил и поднял Юг. Еще несколько дней, и собранная им армия двинется на север, в Иль-де-Франс, возвращать утраченное шесть веков назад законное наследие.

Все шло, как было задумано. Однако сегодня Тьерри из Ренн-ле-Шато, будущий король, весь день не находил себе места.

Нить, тонкая бирюзовая нить, убегавшая за горизонт и связывавшая воедино единокровных братьев Транкавель. Нить дрожала чрезмерно натянутой тетивой, вынуждая мысли путаться, делая Тьерри косноязычным и рассеянным. Соратники косились на него с удивлением, а он боролся с подступающей к сердцу тревогой и дурнотой. Только бы дотянуть до рассвета. Если ничего не случится, значит, опасность миновала. Он ведь сколько раз предупреждал Хайме. Настойчиво втолковывал взбалмошному юнцу о необходимости к определенному дню вернуться в Ренн. Здесь он сумел бы защитить младшего брата.

В глухой предрассветный час нить с тихим, печальным звоном лопнула. Зажмурившийся Тьерри попятился, ощупью нашарив походную лежанку, и тяжело опустился на нее. Довольно долгое время он сидел, не открывая глаз и медленно раскачиваясь взад-вперед. Сомкнутые кулаки спокойно лежали на коленях, на безымянном пальце левой руки тускло искрился в кольце желтый топаз.

«Тридцать первое октября, – в который раз повторял он про себя. Тяжесть на сердце, горечь на языке. Тупая, удушающая боль непоправимого. – Наши предки-язычники верили, сегодня распахиваются незримые двери и божества сходят на землю. Они вышли из тьмы веков и взяли то, что им причиталось. Весы раскачиваются, расплата неизбежна. Я убил Тень, сочтя, будто ее смерть принесет мне выгоду. Обитатели Серого замка забрали живой прообраз, Хайме. Будь он проклят, Дар Транкавелей. Будь проклят я – за то, что в тот день не задумался о последствиях. Всего месяц назад нас было четверо – четверо наследников фамилии Транкавель. Теперь остался только я. Бланка выбрала свою дорогу и ушла. Рамон, ужас нашего рода, сгинул в Камарге. Хайме, наша надежда, погиб. Я даже не знаю, где его настигла смерть. Я один. Один перед небом и землей».

За холщовой стеной шатра голосисто и звонко пропела труба, отмечая наступление нового дня.

Гунтер фон Райхерт, несостоявшийся историк, бывший пилот бомбардировщика эскадрильи ВВС Третьего Рейха, с каждым днем все больше разочаровывался в своей высокой миссии.

Собственно, и миссии-то никакой не предвиделось. Он, человек будущих времен, оказался тут, в любимом им когда-то Средневековье, совершенно не при делах. Силы Света и Тьмы который месяц ничем не напоминали о себе, бросив обер-лейтенанта фон Райхерта на произвол судьбы. Друзья и соратники отдалились, занятые насущными делами и проблемами. Верный Люфтваффе, «Юнкерс-87 В2», тихо ржавел в неприметном овраге на склоне подернутой осенним золотом Этны.

Перед отплытием с Сицилии мессир Райхерт выкроил пару дней, совершив в одиночестве вылазку в захолустную деревушку Джарре. Самолет, неоспоримое и наглядное доказательство того, что жизнь в двадцатом веке не пригрезилась Гунтеру во сне, стоял на прежнем месте, накрытый маскировочной сетью и пожухлыми ветками. Бомбардировщик существовал, бесполезныйи бескрылый, с пустыми и высохшими топливными баками. Но, даже если бы имелся запас бензина, только ненормальный попытался бы взлететь, разбегаясь по кочковатому и каменистому склону. Через два десятка метров крылатая машина клюнула бы носом, зарылась перекошенным крылом в землю и с грохотом развалилась на груду деталей.

Мессир фон Райхерт вскарабкался в кабину. От прошедших дождей плексигласовый колпак стал мутным и грязным. Былой авиатор посидел перед приборной доской, рассеянно глядя на тусклые циферблаты, застывшие стрелки и неподвижные рычаги, пальцами выбивая на подлокотнике кресла мелодию марша «Стальные крылья». Выбрался наружу, тщательно поправив маскировку и зачем-то проведя рукой по символу эскадры StG1 на обшивке – задорному черному петушку на желтом с красными уголками щите. Теперь это прошлое. Ушедшее навсегда. Откуда-то пришла уверенность, что ему никогда больше не доведется поднимать «Юнкерс» с бортовым номером из двух счастливых семерок в небо. Самолет останется тут, на Сицилии. До того несчастливого дня, когда на него наткнутся местные крестьяне и спалят жуткое железное чудовище от греха подальше.