Глава XXXII

Мы уже сказали, что в это утро все были заняты тем, чтобы каким-нибудь способом получить место в зале суда, чтобы присутствовать при разбирательстве дела, которое должно было окончиться в этот день. Накануне вечером по городу ходили неопределенные слухи о свидетелях, которые будут выслушаны в этот день; говорили о появлении на суде леди Лоры Карлтон; говорили, что с нее снимут вопрос о том, каким образом нашла она это письмо. Хотя этому слуху не очень доверяли, он, однако, произвел сильное волнение, так что с рассветом все уже были на ногах, завтракая при лампе. Это, как мы уже говорили, было зимой и дни были очень коротки.

Стефен Грей, единственный из обитателей Венок-Сюда, жалевший Карлтона, всю ночь не переставал думать об этом несчастном человеке, заключенном в своей кельи. Мало найдется людей, у которых бы сердце было лучше и благороднее, чем у Стефена Грея.

Он не хотел участвовать в разоблачении этого темного дела, имевшего свою историю в прошлом; ему хотелось по мере возможности смягчить страдания преступника, каково бы ни было его преступление.

Наскоро позавтракав, он первым делом счел нужным отправиться со своим братом в тюрьму.

Они пришли как раз в ту минуту, когда Болер относил письмо к леди Лоре.

В одно время с ними пришел и защитник Карлтона. Дежурный полисмен, увидев их, позвал одного из служащих, приказав ему разбудить Карлтона.

– Разбудите его сейчас, а потом приходите за его Завтраком, – сказал полисмен. – Скажите ему, что пришел мистер Билитиер. Здравствуйте, сэр Стефен.

– Здравствуйте, Джон, – сказал Стефен, своим сердечным, приветливым тоном (полисмен с давних пор жил в Венок-Сюде и Стефен хорошо знал его), – как поживаете? Какое холодное утро! А что с этим несчастным Карлтоном?

– Он здоров, сударь; я сейчас послал человека, чтобы разбудить его.

– Как! Он еще не проснулся? – воскликнул удивленный Стефен.

– Нет еще; по крайней мере он спал еще четверть часа тому назад, когда ушел Болер.

– Здравствуйте, мистер Билитиер, – сказал полисмен, заметив вошедшего адвоката, – мистер Карлтон вчера вечером написал письмо своей жене и Болер пошел, чтобы отнести его.

– Зачем вы отослали его? – Строго прервал его адвокат, – надо было подождать моего прихода. Разве я не говорил вам, что первой моей заботой будет явиться сюда?

– Что худого в том, что я отослал его? – спросил Джон, пораженный этим грубым обращением. – Я не знаю, насколько позволительно в тюрьме пропускать письма, не вскрыв их предварительно, но я думаю, что в данном случае на это можно смотреть сквозь пальцы.

– Зло может быть значительнее, чем вы думаете, – возразил адвокат. – Карлтон хочет поступить по-своему и упорно ведет дело, как ему нравится. Кто знает, какие опасные признания делает он в этом письме? Мне необходимо узнать истину, чтобы вывести его из этого несчастья.

– А вы разве думаете, что он освободится? – Спросил Стефен.

– Г-м! Я не ручаюсь в этом после всех глупостей, которые были сделаны. Но из этого не следует, что я не приложу все усилия. Если он улизнет!..

Билитиера прервало появление в дверях человека, которого послали разбудить Карлтона.

Он вошел как-то очень странно: открыл двери и, не выпуская их из рук, остановился на пороге. Он чем-то был, видимо, поражен; глаза его неподвижно смотрели в одну точку. Он был не в состоянии дышать или произнести хоть одно слово.

У Джонса сейчас же явилась мысль о каком-нибудь несчастии.

– Что случилось? – Спросил он.

И не ожидая ответа, бросился бежать к келии, в которой находился Карлтон.

Через две минуты он вернулся бледный, как полотно.

– Улизнул, – сказал он, качая головой, – он теперь вне власти полиции и судей.

Билитиер, уступая первому впечатлению, тоже побежал, чтобы насладиться видом пустой комнаты.

Два или три полисмена при слове «улизнул» бросились на улицу, чтобы разгласить эту новость. Стефен последовал за Джонсом и защитником в комнату Карлтона.

Да, арестант улизнул. Он улизнул не в обычном смысле этого слова, как понимали его полисмены и толпа народа у входа в тюрьму.

Карлтон освободился от всех посредством смерти.

На простой кровати в этой келии лежали безжизненные останки того, что было Луи Карлтоном, действительно интеллигентного, преступного Луи Карлтона.

Весть эта произвела волнение, которое было сильнее того, которое бы произвел его действительный побег. Сначала, конечно, думали, что он принял яд, который он, вероятно, имел при себе; толпа, которая уже пустилась в погоню за беглецом, переменила направление и побежала за Джоном Греем, забывая, что известный лондонский доктор сэр Стефен находится в эту минуту в тюрьме.

Но самый искусный доктор не мог ничего сделать для Карлтона: он был мертв уже несколько часов. Он, вероятно, был уже мертв, когда Болер утром был у него и полагал, что он еще спит. Болер ни за что не мог простить себе, что он тогда не убедился, спит ли он, и первый не довел до сведения начальства о таком важном факте; приобретя себе таким образом некоторого рода известность.

Но более всех отчаивался конечно Джонс, главный надзиратель.

– Подумать только, я был настолько глуп, что дал обмануть себя! «Вам незачем быть таким строгим, Джонс, – сказал он мне с улыбкой, когда я обыскивал его, вы не найдете на мне ничего такого, что вы ищите». О, как я был глуп!

– Разве вы не обыскали его? – Спросил Билитиер.

– О, да, я его обыскивал. Но быть может я был не достаточно внимателен. В этом виноват его спокойный тон, которым он говорил со мною. Во всяком случае я не думаю, что в его карманах находился яд; я их тщательно выворачивал.

Пока он говорил, Стефен осматривал труп.

– В самом деле, – сказал он, – я не нахожу никакого следа яда. Или яд был принят в таком незначительном количестве и подействовал так быстро, что он не оставил никакого следа. Но возможно, что он умер естественной смертью.

– Ах! Если бы вы могли констатировать этот факт! – Вскричал смотритель.

– Здесь нельзя сказать ничего достоверною, – продолжал Стефен. Я только могу сказать, что я не вижу никакого следа яда.

Он мог умереть от разрыва сердца или аневризмы. А только я уверен в том, что он умер во время сна. Посмотрите, какой спокойный вид!

В самом деле нельзя было представить себе ничего спокойнее лица Карлтона, заснувшего уже последним сном. На этом лице нельзя было найти ни малейшего следа страдания или агонии. На этом челе, по которому при жизни проходили бури и страсти, теперь лежало выражение полного спокойствия и мира!

– Я думаю, что он умер от болезни сердца, – сказал сэр Стефен. – Я припоминаю, что несколько лет тому назад, перед моим отъездом из Венок-Сюда, я встретился с Карлтоном, нас призвали, чтобы констатировать смерть. Тогда-то он в разговоре со мною между прочим заметил мне, что у него, кажется, развивается болезнь сердца. Как странно, что я вспомнил об этом как раз в настоящую минуту! Я об этом совершенно забыл. А как странно, что именно я должен констатировать его смерть.

– Бедный человек! – Вскричал Билитиер, глядя на труп, – есть что-то ужасное во внезапной смерти, сэр Стефен, отчего бы эта смерть ни последовала.

Все они вышли из келии, а сэр Стефен пошел в Седер-Лодж, чтобы передать эту новость; он полагал, что встретит там Лору.

Первый человек, которого он встретил там, была Люси. Не успев еще поправиться окончательно после недавней болезни, она была сильно расстроена этой ужасной историей; с той ночи, когда она в первый раз услыхала рассказ Юдио, ее расстройство стало внушать опасение всем окружающим, следившим за ее здоровьем. Она с рыданием бросилась в объятия Стефена.

– Успокойтесь, дитя мое, упокойтесь, – сказал сэр Стефен. – Над вами разразилось большое несчастье. Но придет и более счастливое время, Люси.

– Но, подумайте только, какое впечатление все это произведет на Лору и на самого Карлтона. Лора сегодня утром получила от него письмо. Он говорит, что он был умственно расстроен, когда совершалось все это. Очень может быть, что это было так и мы не можем не жалеть его.

Кому другому кроме Лоры могло придти в голову передать кому бы то ни было содержание этого письма? В этом поступке отразился весь ее характер, это моментальное увлечение, откровенность, нерассудительность ее отца, старого моряка.

Прочитав письмо, она облегчила свое сердце потоком горячих слез: успокоившись, она подняла голову с мокрой подушки и громко передала содержание его всем окружающим.

Дженни вышла навстречу Стефену Грею.

– Я знала, что вы находитесь в Венок-Сюде, – сказала она в смущении, пожимая ему руку, – какой страшный удар для всех нас! – Прибавила она тихо. – Лора не переживет конца этого дела.

Он понял, что она хотела сказать и, приблизившись к ней, сказал:

– Другого несчастия не случится, леди Дженни, я пришел за тем, чтобы сообщить вам это.

Дженни молчала некоторое время, думая что сэр Стефен не понял ее.

– Нам говорили, что заседание возобновится сегодня, сэр Стефен, а мы слишком хорошо понимаем, каков может быть конец этого дела. Ничто не может спасти его.

– Одна единственная вещь в состоянии это сделать, дорогая леди Дженни. Нет… нет…, я говорю не о бегстве, хотя там сначала все подумали об этом (и он движением головы указал на тюрьму). В настоящее время невозможен, но существует другой способ освобождения, против которого бессильны все человеческие законы.

Дженни еле дышала; она хранила глубокое молчание, понимая только наполовину то, что говорил сэр Стефен.

– Я не умею подготавливать людей к принятию печальных известий сказал, наконец, сэр Стефен, – мой брат Джон и Фредерик, преуспевают в этом гораздо лучше моего. Но оставим в стороне грустную сторону смерти вообще – в данном случае она может быть только приятной вам и леди Лоре, как мне ни грустно говорить с вами о ней; мистер Карлтон умер, леди Дженни.