Поиск
Отдых
Земное счастье. Лето. Тишина.
Медлительное облако над садом.
Чуть пламенеющая даль видна.
Ты рядом — больше ничего не надо.
Как будто не было обид и зла,
Все эти годы с радостью приемлю.
В густом овсе кричат перепела.
На что ещё мы променяем землю?
Я большего не жду и не ищу,
Хоть каждый миг всегда сулил разлуку…[6]
И матовую от загара руку
Роняешь ты в высокую траву.
«Сквозь шумы автомобилей…»
Сквозь шумы автомобилей,
Чириканье воробьёв.
Сквозь всё, что мы позабыли,
Мне вспомнилось имя твоё.
Где ты? — в Нью-Йорке, в Шанхае,
В Калифорнии или в Москве?
…Мы любили с тобою в мае
Ходить по свежей траве.
Почти ничего не осталось
От прошлого. Даже сны
Концом своим и началом
Уходят в годы войны.
И как в обречённости некой
У страшных снов мы в плену,
Потому что нельзя человеку
До конца позабыть войну.
А в то безмятежное лето
Мы жили в доме большом.
Стрелял я из пистолета
И ездил с тобой верхом.
«Свод потолка и холоден и крут…»[7]
Свод потолка и холоден и крут,
Холсты картин давным-давно поблёклых,
Но той же райской радостью цветут
Средневековые цветные стёкла.
Заснул Адам под деревом в саду.
Склонился змей и искушает Еву.
И вот уже Архангел, полный гнева,
На землю гонит, к бедам и труду.
А грешников поджаривают бесы.
Склонясь над яслями, мычат скоты…
И с башенной огромной высоты
Поплыл удар густой и полновесный.
Перекрестились женщина, солдат…
Века, века о том же — о пощаде.
С такою же надеждою во взгляде…
И так же исчезают без следа.
Как грустно, что не существуют черти,
Как грустно, что не крестится рука.
Какая это мутная тоска,
Так унизительно искать бессмертья.
Вот если б мы уехали с тобой
Сейчас в Италию или в Египет,
Или шумели бы над головой
В Австралии гиганты эвкалипты,
Или волны ленивый, мерный всплёск
Мы слышали, и красных сосен пенье,
Или под стук ритмических колёс
Дремали бы в блаженнейшем томленье…
По улицам весёлых городов,
Мы, крепко взявшись за руки, как дети,
Бродили бы, без мыслей и без слов,
Бродили бы — всё позабыв на свете.
Как стало б на душе у нас светло.
От сердца бы всё горе отлегло.
Но в этой жизни счастье слишком редко.
Мы задохнёмся в нашей душной клетке.
«Предайся радости, а не печали…»
Предайся радости, а не печали
И сделай надпись на моём гробу:
«Благослови высокую судьбу,
Мы бедствия и странствия узнали».
— Всё это так. — С усилием сжимаешь
Бескровный рот. А я? — и след простыл!
И даже ты ведь так и не узнаешь,
Как я томился, бедствовал, любил.
«Всё выпито. Последняя, пустая…»
Всё выпито. Последняя, пустая
Бутылка убрана. Уже рассвет.
Летит обыкновенная, дневная,
Земная жизнь — навстречу и в ответ.
Выходим мы на улицу глухую.
(Чуть обозначен город по утрам).
Друзья мои, подумайте, какую,
Какую жизнь поднять хотелось нам!
Она ещё в рукопожатье каждом.
…Всплывает шар. Плывёт в тумане влажном.
Из чёрных труб густой клубится дым.
И грохот утренних телег по мостовым.
«Жизнью мужественной, настоящей…»
Жизнью мужественной, настоящей
Каждый каждому поможет жить.
В бедствиях, в паденьях предстоящих
Только б верному не изменить!
Вот мы расстаёмся утром рано.
День начнётся — всё пойдёт в разлад.
Сохраним же верность без изъяна
Человеческому слову: брат.
«От загара и от ветра бурый…»
От загара и от ветра бурый,
Над волнами ты имеешь власть.
Днём работаешь — толково, хмуро
Чинишь ты разорванную снасть.
Ну, и я, старик, тружусь до пота
Под немолчный и глухой прибой.
Ты смеёшься над моей работой
И качаешь белой головой.
О тебе я думаю: счастливец.
Ты в мой труд не веришь — блажь и ложь.
Думаешь: «бездельник и ленивец»,
Помогать тебе к сетям зовёшь.
А когда угаснет день несносный,
Труд дневной и мы доволочим,
Приходи на дальние утёсы —
Посидим, покурим, помолчим.
вернуться
6
Стихи написаны в Шартре. «Каждый миг сулил разлуку» потому, что Ирина Кнорринг была смертельно больна диабетом.
вернуться
7
Это стихотворение потом будет переделано и напечатано в 1973 г. в казахстанском журнале «Простор» в новой редакции.
В готическом соборе
Свод потолка, и холоден, и крут.
Холсты картин, давным-давно поблёкших.
И только той же райской радостью цветут
Средневековые цветные стёкла.
Заснул Адам под деревом в саду,
Склонился змей и искушает Еву.
И вот уже архангел, полный гнева,
На землю гонит к бедам и труду,
А грешников поджаривают бесы,
Склонясь над яслями, мычат скоты…
Вдруг с башенной, огромной высоты
Поплыл удар, густой и полновесный.
Перекрестилась женщина, солдаты…
Века, века о том же! — о пощаде!
И с тою же надеждою во взгляде,
И так же исчезают без следа!
А приходящих вновь встречают черти
И каменного ангела рука.
Какая это мутная тоска —
Как унизительно искать бессмертья!
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: