Если эти документы и вызвали какието подозрения, то виду он не подал.

– Странно. Служебное удостоверение у вас есть, а других документов нет. Да и звание не соответствует.

– Все правильно, лейтенант. Не соответствует. Не спорю. Просто здесь я капитан.

– И что дальше?

– Это я у вас спросить должен. Как старший по званию.

– Я вам не подчинен, товарищ капитан. У меня свое руководство есть.

– Ну, это же не я к вам на базу ввалился? Это ваши радисты чуть не подставили по удар мою стоянку.

– Хорошо, с этим мы разобрались. Инцидент можно считать исчерпаным?

«По говору – москвич, и предложения грамотно строит. Как минимум десятилетку окончил», – в темпе прокачал я своего оппонента.

– Да. У меня к вам больше вопросов нет.

– А вот у меня – есть!

– Задавайте.

– Я не могу правильно выполнять полученную мной задачу, не зная, каких еще сюрпризов ожидать с вашей стороны!

– С моей? Никаких. Тут у нас склад взрывчатки, и мы не собираемся шуметь в этом районе. Да и вам не советуем.

– Спасибо. С шумом мы уж какнибудь без вас разберемся. Опять же – на это руководство есть.

– Экий вы, лейтенант, упрямый! Хорошо. Доложите по команде, что вошли в контакт со спецгруппой «Рысь». Вот и посмотрим, что вам из Москвы ответят по этому поводу. Только большая просьба к вам у меня будет…

– Слушаю.

– Можете упомянуть мой псевдоним, в крайнем случае назовете фамилию – Таривердиев. Но не более! Если вы сообщите, пусть даже и кодом, то, что прочли в моих документах… я даже предположить не берусь, что воспоследует. Да, и еще… на связь выходить ближе тридцати километров к югу от Слуцка не рекомендую, мы за последнюю неделю с десяток передвижных пеленгаторов засекли.

– Не надо меня пугать, товарищ капитан! Я не мальчик, а вы не учитель в школе! И тем более не надо мне указывать, что, как и где я должен делать! – Лицо его раскраснелось, видимо, до моего появления он считал себя большой шишкой.

– Док, ты слышал этого юношу? Что еще я должен ему сказать, чтобы он поверил и варежку закрыл?

– Слышал, – голос Дока звучал довольно отчетливо, не блеск, конечно, но что взять с портативной рации, спрятанной за куском коры в пне? Она была установлена в режим голосовой активации, поэтому нажимать на тангенту мне не требовалось. – Клинический случай. Называется – «никому не верю».

– Командиру сообщи. Пусть ему через его командование торцевание проведут.

Лейтенант был ошарашен! Он явно не понимал происходящего!

– Эээ… кто это тут? Что еще за торцевание?

– Это мой заместитель. Он сейчас в полукилометре отсюда. А торцеванием называется процесс вразумления непонятливых товарищей путем приложения кулака вот сюда, – я указал ему точку на лбу. – Еще вопросы есть?

– Нет… Вы действительно спецгруппа?

– Да. С особым заданием.

– Ну… так бы сразу и сказали, а то – бомбы, – мины…

Так, кажется, процесс пошел. Я поудобнее устроился на пеньке…

Из неотправленного письма

одного немецкого солдата.

« Здравствуй, милая Генриетта.

Вот выдалась свободная минута, и я решил написать тебе пару строчек. Служба моя проходит спокойно и размеренно. Я очень по тебе скучаю, но, к сожалению, обещанного отпуска мне пока не дадут. Сейчас в нашем батальоне некоторый некомплект водителей, поэтому придется задержаться в этой дикой России еще на несколько недель. Наверное, до нашей полной победы над большевиками. И хотя они сопротивляются все сильнее и сильнее, но ничто не сможет остановить немецкого солдата в его стремлении к победе. Так говорит наш командир, и мы ему верим.

Передай еще раз благодарность своему отцу. Если бы он мне не посоветовал пойти в НСКК ^[136] учиться на водителя, то я, наверное, сейчас оказался бы на передовой. А там сейчас очень жарко, хотя русские отступают повсеместно, но фельдфебель, которого я вчера подвозил, говорит, что большевики дерутся, как черти. Такого он не видел ни в Польше, ни во Франции. Еще он ругал наши тыловые службы за то, что мы вовремя не подвозим боеприпасы. И если продовольствие солдаты могут добыть сами, реквизируя его у противника, то снаряды и патроны им взять просто неоткуда. Ругался так, как будто мы в этом виноваты. Думает, что только у них пули свистят над головами. У нас тоже не все всегда идет гладко. Например, на прошлой неделе русские диверсанты взорвали мост, и нам пришлось делать крюк почти в сорок километров. К тому же иногда из лесов стреляют какието бандиты. Говорят, что это остатки окруженных и разбитых частей большевиков, которых озверевши е комиссары заставляют нападать на нас. Единственное, что мне непонятно, почему этих одичавших русских до сих пор не переловили. После нападений ребята из фельдполиции прочесывают лес вдоль дороги, и каждый раз впустую. А меж тем машины попадают на мины, а эти проклятые большевики продолжают нам досаждать. Помнишь рыжего Курта с соседней улицы? Так вот, три дня назад его убили. Хорошо, что у меня было расстройство желудка, и я не поехал в тот проклятый рейс. Тогда мы потеряли шесть водителей и четырех офицеров. Теперь у нас на восемь машин осталось всего три нормальных водителя. Приходи тся делать рейсов больше обычного, и вот результат – вчера Ганс заснул за рулем и въехал в столб. Вывел из строя грузовик, а сам попал в лазарет.

Извини, меня вызывает наш фельдфебель. Допишу позже…

Генриетта, я поистине родился в рубашке. Вчера (у нас прошло уже два дня с того момента, как я начал это письмо) нашу колонну обстреляли русские. Из всей роты осталось едва с дюжину живых. Это был ад. Взрывы, свист пуль, крики раненых. Я едва не умер от ужаса, но потом пришел в себя и догадался отползти в придорожный кювет. Машина моя сгорела, как, впрочем, и вся техника, которая была в колонне. Это был ад, Генриетта. Извини, меня опять отвлекают.

Моя дорогая, я снова вернулся к тебе. Есть одна хорошая новость. Пока не покончат с этими неуловимыми недобитыми большевиками, никаких рейсов не будет. Так что у меня будет несколько дней нормальной жизни. Прости, моя радость, меня вызывает гауптман Крепс.

Представляешь, ему срочно надо доехать в штаб дивизии, а в роте я единственный оставшийся водитель. Придется ехать, как мне этого не хотелось бы. Допишу, как только освобожусь, а пока целую тебя, моя милая Генриетта».

Сержант Игнатов сидел на этой сосне уже битых три часа и вел наблюдение за дорогой. За это время прошла большая армейская колонна, но стрелять он не рискнул. Товарищ майор четко сказал, что лишний раз не рисковать. Стрелять только наверняка и только если есть гарантия не быть обнаруженным. Хотя именно тут, практически под самым носом у немцев, где уже прочесали все вдоль и поперек, и не один раз, немцы точно не ожидали снайперской засады.

На дороге показались два мотоцикла с коляской, а за ними пылила легковая машина военного образца с запасными колесами, прикрепленными по бортам.

– О, – прошептал стрелок, – а вот и наш клиент.

Эти слова он повторял каждый раз перед выстрелом, как заклинание. Подхватил их неделю назад от одного командира, обучавшего его искусству снайперской засады.

Выстрел, и первая пуля летит в голову пассажира машины. Еще выстрел, готов шофер. А теперь можно и мотоциклистов добить, пока не уехали. Еще пяток патронов долой – и несколько врагов навсегда останутся в русской земле. В земле, на которую их не звали. На которую они пришли сами и тут нашли свой бесславный конец.

Рядовой 382го пехотного полка Вильгельм Штраубе так и не дописал письмо своей Генриетте. Это письмо вместе с личными вещами привез в далекую Германию его однополчанин, потерявший ногу под Смоленском.

Вспоминает гвардии полковник Трошин В.С.

Конечно, первое время после разделения нам было трудно. И бойцов надо было тренировать, и с фашистами воевать. Хорошо, что на север, за линию шоссе, мы сразу ушли. А то позже это точно бы не получилось! Пять или шесть дней мы шалили на трассе, обстреливая колонны, но потом немцы очухались и пустили по окрестностям патрули – однодва отделения на машинах. Отряду целиком, конечно, это было не страшно, а вот для снайперов наших, которыми старший сержант Нечаев командовал, они были серьезной проблемой. Вот и пришлось так исхитриться, чтобы и патрули эти прищучить. А одиннадцатого числа, как помню, устроили мы серьезный шум на шоссе и рванули на северовосток.