Фотис Стаматапулос взял нас сегодня в деревню своей матери, расположенную за холмами Суньона, так как синьору Дженнаро понадобилось зарисовать сельский пейзаж. Мы долго ехали на ослах, сидя в неудобных деревянных седлах, по узкой каменистой дороге, которая постепенно, с каждым новым поворотом, уводила нас все выше к поросшей лесом кромке горы. Воздух был сладок от древесной смолы, а жара стояла такая, какой мы не испытывали даже в Афинах. Казалось, что Фотис хочет оттянуть все неприятности на себя, чтобы мы чувствовали себя комфортнее. Этот дородный грек постоянно обмахивался платком, пропитанным лимонной жидкостью. Похоже, что жара действовала на него сильнее, чем на всех остальных.
Мы перекусили фигами и маленькими фаршированными птичками, попили кислого холодного молока, чтобы освежить горло. От жары я спрятала свои волосы под колпак и надела блузку и шаровары, купленные мне Джакомо в Афинах. Мужчины рассмеялись при виде меня и принялись шутить, что теперь я стала их братом.
В первый раз за много дней я подумала об отце, о его суровом, решительном лице, о том, что он лежит сейчас под венецианским песком. Как он хотел, чтобы у него родился сын, а не большая, упрямая дочь.
Деревня матери Фотиса оказалась маленьким сельцом с побеленными домиками. Мы приехали, когда там как раз пили полуденный чай. Джакомо очень смеялся, когда селяне приняли меня за юношу, хотя я и не старалась их одурачить. Фотис сказал нам, что мой рост легко сбивает с толку его односельчан, так как они не привыкли встречать женщин вне дома, не говоря уже о таких высоких, как я. Разумеется, на улицах не было видно ни одной представительницы моего пола. Вдохновленная своим маскирующим нарядом, я предоставила Джакомо и мужчинам наслаждаться обществом друг друга и отправилась на поиски других обитателей деревни. Я нашла их в поле, копающими землю в ярких одеждах и вздымающихся юбках, с лицами круглыми, как обмытые водой камни. Они повернулись, когда я улыбнулась им, и мне стало ясно, что они боятся незнакомца в моей мужской одежде. Я почувствовала себя одинокой.
Сегодня вечером я пишу эти строки, сидя вместе с Джакомо и мужчинами деревни, смотря ghazols, как их тут называют, с маленькой странствующей ярмарки. В воздухе парит радостная музыка, а танцоры изгибают шеи почти со змеиной грацией, их руки струятся подобно ветру по траве. Кажется, им не жарко и они даже не потеют.
Мы сидим в сгущающихся тенях, к нам подходит крупная женщина, разодетая в золотые монеты, которые слоями свисают с ее шеи. Далее ее огромные бедра окутаны поясами, покрытыми этими монетами. Хлопая маленькими золотыми тарелочками над головой, женщина постепенно входит в круг танцоров. Ее толстые руки взметнулись вверх; она трогает свой лоб и груди. А затем, вертясь на одной ноге, танцовщица предлагает зрителям свое тело, казалось умоляя нас об этом. Похотливые взгляды мужчин устремлены на нее, а из ее горла вырываются приглушенные выкрики, животные в своей мощи. Джакомо смотрит на танцовщицу как зачарованный. Кажется, что пчела или какое-то другое насекомое запуталось в ее одеждах. Она смотрит на свою блузу, трясясь и хлопая по ней. Затем неожиданно одежда оказывается на земле, и толстая женщина стоит перед нами в шароварах и второй блузе. Мужчины смеются. Она начинает быстро поворачиваться, вертеться, ее лицо искажается притворной печалью. Танцовщица тянет свою одежду так, что золотые монеты звенят, и я боюсь, что она сейчас снимет с себя все. Никогда не видела такой толстой женщины.
Она лежит на земле и позволяет одному из деревенских мужчин поставить два стакана воды на свой огромный живот. Затем ее живот начинает выгибаться так, что два полунаполненных стакана весьма музыкально позвякивают. Виртуозный трюк! Мужчины сходят с ума от удовольствия. Они бросают ей сладости и цветы, а Джакомо смеется и хлопает. Танцовщица произвела на него впечатление, и я рада. Нам обоим было перед этим грустно, ведь время нашего пребывания здесь подходит к концу.
Выученный Урок: Не бывает тела настолько большого или толстого, что оно не было бы создано для радостей танца».
– Я говорила тебе, что ты наклоняешь голову так же, как мать, когда о чем-то глубоко задумываешься?
Люси посмотрела вверх и увидела стоящую рядом с ней Ли. Вдали остальные члены группы убирали столы, складывая пустые бутылки из-под рецины в мешки для мусора.
– Да, ты говорила мне это в Венеции.
– Я никогда не встречала людей, которые концентрировались бы столь полно. Казалось, как будто на время Китти становилась слепой.
– Может, она была просто расстроенной? – Люси закрыла путеводитель, чтобы Ли не увидела спрятанную внутри копию дневника.
– У твоей матери были трудные времена, когда она пыталась понять, что значит для других. Не знаю уж почему. Как будто она не видела сама себя.
– В каком смысле?
– Ну, любому из нас бог знает как трудно понять, кто мы есть на самом деле, ведь так?
– Да, наверное, – сказала Люси, пораженная напоминаем того, как Ли любила ее мать.
– Могу я присесть на минутку? – Девушка кивнула, и Ли осторожно опустилась на траву.
– Как ты думаешь, Китти понравилось бы, что ты приехала сюда? – спросила она.
Люси вздрогнула. Меньше всего ей сейчас хотелось обсуждать свои внутренние семейные проблемы с Ли. В дневнике Желанной Адамс осталось всего лишь несколько записей, и Люси надеялась завершить чтение еще до того, как они пойдут в пещеру Скотеино.
– Знаешь, она всегда жалела, что покинула тебя. Ты могла приехать к нам в любое время. Китти говорила, что даже просила тебя об этом.
– Мне было нужно ходить в университет.
– Ах да, это правильно. Но мне интересно… ведь ты… ты же не одобряла нас?
– Говоря откровенно, мне было не по себе… – И Люси как-то зло пожала плечами.
– Почему?
– Меня беспокоило, что мама была так далеко – там, где я не могла присматривать за ней.
– Ты чувствовала ответственность за Китти?
– Если бы она осталась в Канаде, была бы сейчас жива.
– Люси, нет! Любой из нас может оказаться не в том месте не в то время. Мы не можем противостоять мировому хаосу.
– Можем. Если постараемся.
– Все умирают, Люси. Ты должна попытаться примириться с этим – я знаю, ты справишься. А что ты скажешь сегодня на церемонии?
– Я думала об этом. Но у меня нет вещи, которая бы символизировала мое отношение к маме.
– Ну, на этот счет не беспокойся. Большинство из нас привезли что-то из Греции, ведь Китти очень любила эту страну. Увидишь, с вещами проблем сегодня не возникнет. – Ли неожиданно для себя почувствовала, что ее слова прозвучали с материнской заботой. И теперь девушка смотрела на нее так, будто чего-то ожидала.
– Ли, можно тебя спросить?
– Валяй.
– Почему ты не хочешь ехать в Зарос?
– А кто сказал, что я не хочу туда ехать?
– Ты постоянно ищешь какие-то отговорки.
– Вообще-то, ты права. Я не увлекаюсь болезненными воспоминаниями. Для меня важнее увидеть те места, которые Китти любила.
Они еще посидели в тишине. Люси склонила голову, ее грудь тяжело вздымалась. В конце концов Ли с трудом поднялась и, тяжело ступая, отправилась к Кристин, разговаривавшей с Андреасом. Удостоверившись, что все занялись своими делами, Люси снова открыла дневник.
Дорогой Исаак!
До чего же грустно мне было вчера, мой старый друг. Моя милая спутница поинтересовалась, когда мы отправимся в Константинополь на поиски Эме. А я бы хотел остаться в Греции, где мы бы нашли себе пристанище и любили друг друга Мне осталось так мало времени.
Сегодня ночью меня мучили кошмары. Самый худший был о моей матери Когда я был еще ребенком, она называла меня «лодочным сыном». Естественно, мои братья и сестры думали, что я был зачат на борту гондолы, но я уже знал достаточно, чтобы сделать очевидные выводы. Я появился на свет в результате свидания моей матери и Гримальди в лагуне и вовсе не был сыном того несчастного человека, которого звал отцом и который умер в муках от воспаления уха Обстоятельствами моего зарождения и объясняется, наверное, моя страстная любовь к лобстерам.
В первом сне я был маленьким мальчиком, которому только недавно подарили первые штанишки. Мы стояли вместе с моей бабушкой на балконе над площадью Святого Марка, наблюдая торжественный парад. Во главе процессии шла моя мать в золотой маске и пышном парике, таком высоком, что он составлял практически половину моего роста. Она была в костюме Дианы, богини охоты, и в руке держала золотой лук, яркий, как солнце. Я окликнул это бессердечное, ослепительно красивое создание, флиртовавшее с шедшим рядом актером в маске.
– Занетта! Поговори со своим сыном! – крикнула ей бабушка.
Мать повернулась в мою сторону, улыбаясь и приоткрыв одежды так, что моим глазам предстала ее спелая грудь. Затем она рассмеялась и принялась указывать пальцем.
– Посмотрите на моего bambino![24] – кричала она. – Птичка взлетела!
Я в ужасе посмотрел вниз. L'uccellino si è alzato![25] Мои штанишки явственно вздыбились. Я зарылся лицом в бабушкину юбку, а толпа вокруг смеялась.
Второй сон был настолько ярким, что мне даже показалось, что это просто ожившее воспоминание. Мне снился любовник моей матери, Мишель Гримальди. Он спрятал свою лодку в тростнике рядом с домом ведьмы в Мурано так, чтобы никто не смог бы увидеть их из деревни. Мама уговорила его взять меня с собой, и Мишель согласился при условии, что ребенок не будет попадаться ему на глаза. Разумеется, я ослушался и из-за занавески наблюдал, как Грималъди снял с мамы экстравагантную шляпку с восковыми фруктами и бабочками; он умело расстегнул ее парчовое платье, а затем нижнюю юбку, черные шелковые складки которой дрожали на ветру. Я ревновал маму к нему, к его красивому большому парику и кальсонам. Сюртук Гримальди распахнулся, и его великолепное дорогое нижнее белье было хорошо видно. Он не окно обнял мою мать, заслонив ее от ветра.
– Занетта, да ты замерзла? – прошептал Гримальди.
Когда мама полностью разделась, он накормил ее мясом лобстера, и они выпили несколько бокалов вина. Покончив с закусками, мама развлекала любовника, сидя на корме, широко расставив ноги и мочась за борт…
Я не смог сдержаться и выскочил из кабины. Смеясь, оба уставились на меня в удивлении.
– Посмотри, Занетта, – сказал Мишель Гримальди. – Мальчик любит тебя так же сильно, как и я!
Он указал на характерный бугорок на моих штанишках, и я расплакался, а смех матери бился у меня в ушах.
Почему мы зовем наших матерей в минуту смерти, Исаак? Потому что они нам все еще нужны, но, лишь когда путешествие по жизни подходит к концу, мы начинаем понимать эту истину. Хотя мне кажется, что я догадывался об этом, еще будучи мальчиком.