Поворачиваясь навстречу смеху и смерти, Тагрия нашла в себе силы улыбнуться и так, улыбаясь, упала к ногам своих врагов, когда невидимый хлыст обрушился на ее плечи. Еще раз, еще, по спине, по ногам, по лицу, где сразу вспухли кровавые полоски. Бетаран закричал, его тоже били, а ведь он не виноват, не виноват!

— Он не виноват! — закричала Тагрия. — Это я, только я! Оставьте его!

Ее ударили снова, потом еще раз. Потом хлыст остановился, и холодный голос приказал:

— Вставай.

Встать? Она еле-еле смогла подняться на колени. По лицу, по плечам ползли тонкие теплые струйки крови. Правый глаз ничего не видел, левым Тагрия с трудом различала темные фигуры перед собой.

— Вставай.

И Тагрия встала, сама не зная, как — ноги просто понесли ее вслед за магами. Бетаран шагал рядом, вздрагивал и стонал. Ни коснуться его, ни даже повернуть головы Тагрия не могла.

Мимо темных рабских шатров, мимо двух навесов, под которыми хранились вещи, мимо ровных рядов палаток ее привели и поставили у входа в одну, ярко освещенную. Полог над входом был откинут, и можно было видеть узкую постель, столик, над которым сияли, освещая исписанные листы, сразу три белых шарика. Рядом стоял сосуд из серебра, как те, что Тагрия чистила на берегу.

Маг, сидевший за столиком, не спеша поднялся. Следом сразу вскочил второй — он стоял на коленях у стены и рассматривал, держа его в руках, один из листов. Первый, от чьего лица Тагрия не могла отвести глаз, вышел навстречу, и шарики света летели за ним, чтобы взмыть повыше и остановиться, разгораясь все ярче и ярче. Перед палаткой сделалось светло, как днем.

Второй маг держался позади, как слуга или почтительный ученик. Тагрия краем глаза увидела его лицо — и вздрогнула бы, если бы могла. Он был молод, совсем еще мальчик, и он был полукровкой. Никаких сомнений: белая кожа, нежное лицо, мягкий рот. И черные глаза мага, странно знакомые глаза…

Правда, рассмотреть его по-настоящему Тагрия не сумела. Ее взгляд словно приклеился к первому, кто вышел навстречу. Провожатые говорили что-то на чужом языке. Тагрия не слышала. Она забыла обо всем, о Бетаране, о боли, о невидящем правом глазе. Даже на крошечный миг не усомнилась, кто перед ней.

Старый, старше самой Империи. Могучий настолько, что трудно устоять на ногах, видя его лицо, молодое, сильное, как отражение в зеркале похожее на другое, на самое любимое в мире лицо его сына.

Маги все говорили, возмущались чему-то. Сильнейший — так его звали, Сильнейший, Тагрия помнила это всегда — дважды задавал вопрос и дважды выслушивал ответ. Если ее побег и взволновал других, Сильнейший показывал беспокойства не больше, чем каменное изваяние, на которое был похож. Потом его черный взгляд пронзил Тагрию, небрежно и быстро, словно пырнул ножом, лицо мимолетно тронула брезгливость, и опять вернулась каменная маска. Быстрее, чем ударило сердце, все тайны сделались известны этому магу. Тагрия была лишь вещью, как легкий деревянный столик и постель в его палатке, и, как вещь, не стоила второго взгляда. Голос, похожий и непохожий на голос Кария, повелительно бросил несколько слов, и Сильнейший с мальчиком вернулись к своим делам. Чья-то рука властно развернула Тагрию, в лицо, в сознание ударил холодный белый свет. «Опять», — только и успела она подумать, проваливаясь в его ослепительную глубину.

Когда чувства вернулись, было утро — или вечер. Тагрия не могла сказать, с запада или с востока пробиваются сквозь светло-серый брезент багряные лучи. Кроме нее, в палатке никого не было. Голова знакомо болела, все тело занемело от неподвижности. Правый глаз опух, ресницы склеились, так что нельзя было понять, есть ли он вообще. Шевельнуться не удавалось. Тагрия напрягалась изо всех сил, но ее связали крепко, на совесть. Тогда, кривясь от боли, она призвала на помощь свою истерзанную, почти угасшую магию. Горло сразу сдавило — не то веревка, не то заклятие, не разобрать. Ее душило сильнее и сильнее, пока Тагрия, захрипев, снова не потеряла сознание.

Очнулась в темноте. Тела не чувствовала совсем, как будто оно уже умерло, даже голова не болела. Рядом по-прежнему никого не было. Только тьма, непроглядная, как отчаяние в сердце, как страх в душе, негромкие голоса в отдалении, редкие шаги да настырные, зовущие крики ночных птиц.

Пробовать магию Тагрия не посмела — хватило одного раза. Наверняка это новое заклятие мешает ей и, чего доброго, задушит до смерти, вздумай Тагрия бороться.

На помощь звать было некого. Оставалось только плакать, и бояться, и мечтать, чтобы закончился глупый страшный сон, и солнце поднялось над замком барона Дилосского, а лучше — над дедушкиным домом. Чтобы лезли в щели между ставен звонкие лучи, сердито щурился сонный Бетаран, и пора было доить старушку Дуреху и гнать ее в стадо, а потом завтракать хлебом с теплым молоком. А память о тьме и ужасе хранило бы только спрятанное под одеждой кольцо с полупрозрачным зеленым камнем.

Намечтавшись и наплакавшись, Тагрия заметила, что мокрые ресницы разлепились. Правый глаз открылся. Правда, видел он лишь темноту, но ведь и левому пока что везло не больше. Осторожно, потихоньку она принялась напрягать мышцы — руки, ноги, снова руки. Нет, ее тело не умерло, оно просто смертельно затекло. Теперь онемение проходило, вместо него наступала боль. Тагрия тяжело дышала сквозь зубы. Руки, ноги, плечи. Время катилось темными волнами. То ли ночь стала бесконечной, то ли утро вообще больше не наступит? Руки, ноги, пальцы. Где Бетаран, жив ли он еще? Тагрия упрямо верила: жив. Смерть брата она ощутила бы даже в обмороке, даже под заклятием.

Руки, ноги. Как больно! Но пальцы уже шевелятся — чуть-чуть, мешают веревки. Смешно сказать: опутали с ног до головы, но не убили! Непонятно, чего они ждут? Реши Карий ее спасти, давно был бы здесь. И погиб бы, наверное. Хорошо, что он не пришел. Только бы узнать, что с Бетараном! И что будет дальше — что угодно, лишь бы не эта бесконечная темнота.

Когда сквозь серую ткань забрезжил серый утренний свет, к Тагрии наконец-то пришли. Две женщины из истинных людей, по виду крестьянки, с глупо-счастливыми лицами рабынь, принесли воды в глиняном кувшине, ломтики вяленого мяса и хлеб. Сопровождавший их маг ослабил веревки, так что Тагрия смогла поесть. Напрасная забота — от одного вида пищи ее скрутила жестокая тошнота. Отодвинув мясо, она с жадностью напилась холодной воды.

Потом ее сводили туда, где поодаль от хозяйских палаток находилось отхожее место для рабов. И все время маг был рядом, и его надутое отвращение казалось еще обидней оттого, что кожа его была ненамного темней, чем у самой Тагрии. Тинкал, незадачливый разбойник, оказался прав. Настоящие колдуны больше не убивали полукровок — их принимали и учили магии.

Немолодой уже полумаг хлебнул, наверное, доброты истинных людей. Что удивительного, если теперь он рад отплатить тем же? Тагрия притворилась, что не слышит его брезгливого ворчания. Молча дала отвести себя обратно в палатку, села на пол. Маг-полукровка старательно затянул путы. И ушел вслед за рабынями.

До вечера ее не беспокоили. Шевелиться Тагрия не могла, использовать магию — тоже. Попробовав, она тут же лишилась сознания. Очнулась разбитой, как после долгой болезни, с безобразным предчувствием смерти, готовой вот-вот обрушиться и положить конец мучениям. В голове тут же нарисовались картины, одна другой краше: острые ножи, большие сосуды с кровью — не их ли намедни отмывала на реке? Вспомнилась и болтовня о грифонах, поедающих людей. Что ж, если бы могла выбирать, Тагрия предпочла бы грифонов.

Вечером ее опять накормили — на этот раз Тагрия без возражений сгрызла жесткое мясо — и сводили к яме. Женщин-рабынь сопровождал другой полукровка. Он остался, когда ушли рабыни и, усевшись на корточки, с любопытством заглянул Тагрии в лицо. Смертельные предчувствия закипели, выплескиваясь через край. Лежа на полу без движения, Тагрия могла только смотреть на него снизу вверх — на мальчика, что был той ночью в палатке с Сильнейшим.