Утро выдалось ясным, словно даже само небо вознамерилось разглядеть все до мельчайшей подробности. И, призналась себе Кати — на этот раз она была с небом вполне согласна. Мора плавно кружила, наслаждаясь рассветом и провожая дикарские полки долгим спокойным взглядом. Их вид привел бы в ярость любого другого грифона, но Мора, как и Ветер, ни разу не участвовала в сражениях против дикарей: в утро перед захватом Долины Кати без объяснений отослала Зиту прочь, а на следующий день та вместе с грифоницей навсегда покинула племя магов.

Теперь Море предстояло одной лететь к востоку, где ее встретит Ветер. Кати решила проделать весь путь по земле, наравне с дикарями — не потому, что присутствие грифона смущало бы людей и лошадей, хоть вслух и была названа именно эта причина. Но каждый час в неудобном седле, в пыли и заранее надоевшем звоне железа будет проведен с императором, если не вместе, так рядом. Скромная награда за неизбежное, но Кати и этого было довольно.

Пока же она оставалась наедине с Морой, небом и своими мыслями. И смотрела, против воли восхищаясь грубым величием многотысячной колонны под крылом, реющими по ветру знаменами — ярче всех, впереди всех, императорский пурпур с золотом. Жрецы, следовавшие за знаменосцами, выглядели едва ли не грозней всего остального войска. Их дремлющая мощь уступала истинной Силе, но количество покрывало этот недостаток с лихвой. Для внутреннего взора они были как шествующие по дороге уголья. За жрецами шли пешие лучники и — сплошным блеском наконечников — копьеносцы. Взгляд Сильной скользнул по блестящим рядам личных воинов императора, по ярким плащам свиты, чтобы отыскать, безошибочно, как собственное сердце, растрепанные ветром золотые кудри. Куполообразный шлем, которому положено было их скрывать, праздно висел на луке седла; распахнутый плащ приоткрывал блестящую кольчугу на груди.

Верховный жрец тоже отправился в этот поход — никто и не пытался его отговаривать. Носилки, где предназначалось сидеть неугомонному старику, оставались пустыми, а сам он, на ослепительно-белом жеребце, ехал бок о бок с императором. С другой стороны от правителя находился жрец-советник Атуан. Алые плащи развевались на ветру, как крылья.

Следом пугающей многоголовой змеей ползло конное воинство и совсем уж бесконечные ряды пеших. За ними пылили и грохотали бесчисленные повозки, телеги, брели унылые стада коров и овец, шумной толпой следовало разношерстное сопровождение — в том числе немалое количество женщин, по большей части молодых и весьма разудалых. Кати чувствовала головокружение при мысли, что все это лишь часть дикарской армии, что притихшими дорогами Империи в том же направлении тянутся другие змеи, но будущее неумолимо, и всех их в решающий день окажется недостаточно. Амон разбудил поистине великую силу.

Ко времени ночевки последние телеги едва успели миновать ворота столицы. Простившись с Морой под ажурными сводами ближней рощи, Кати пешком направилась к командным палаткам, где ее ждали ужин, отдых, ненавязчивая забота девушек-прислужниц и почти невыносимая близость златокудрого повелителя дикарей.

Он беседовал с войсковыми командирами, все еще не снявший плаща и не отряхнувший дорожной пыли. Завидев Кати, быстро прервал разговор и пошел навстречу. Приблизившись, взял ее руку, поцеловал по дикарскому обычаю.

— Сильная. С возвращением.

— Благодарю, император. Сверху вы производите устрашающее впечатление.

— Надеюсь, только на врагов, — улыбнулся император и нехотя выпустил ее пальцы. — Смею ли я ожидать увидеть вас за своим столом?

— Конечно.

— Ваша палатка слева от моей. Уверен, будет сделано все возможное, чтобы вы чувствовали себя удобно в походных условиях…

— Я восемь лет прожила в походных условиях, император, — и, торопясь прогнать печаль из его взгляда, Кати добавила: — Я рада быть сегодня здесь.

— Я счастлив видеть вас здесь, Сильная, — сказал император, предлагая ей руку с тем, чтобы проводить к палатке.

Командиры, не спешившие расходится, наблюдали этот обмен любезностями от начала до конца. В их чувствах было все, кроме удивления. По скорости распространения слухов дикари ничуть не уступали Владеющим Силой.

Ужин, поданный в большой императорской палатке, был скромным по дворцовым понятиям, но вполне достаточным для Кати: хлеб, несколько видов мяса и вино. За столом, кроме Верховного жреца и Атуана, присутствовали четверо командиров, в том числе запомнившийся Кати большерукий граф Вирик. Говорили о лошадях, о состоянии дорог, о привалах и ночевках, об источниках воды и подвозах продовольствия, так что Кати в основном молчала. Взгляд императора то и дело возвращался к ее лицу, предоставляя сидящим за столом самим делать выводы. Скрывать свои чувства владыка дикарей не собирался. Но, проводив после ужина Кати к ее палатке, император поцеловал ей руку с величайшим почтением и удалился, даже не попытавшись войти.

Следующий день Кати провела в седле, без смущения оттеснив жреца Атуана с привычного места подле императора. Изящная серая лошадка, приготовленная для нее, была послушна по природе; капля магии сделала их настоящими друзьями. Откровенную влюбленность императора мог не заметить разве что слепой, императорская же свита, военачальники и жрецы на зрение явно не жаловались. Перешептывания разбегались по рядам, как волны от брошенного камня. Магический слух Кати без труда различал их: войско идет на битву с колдунами, а повелитель ухлестывает за колдуньей — каково? Интересно, что звучало это чаще с гордостью, чем с гневом, как будто любовные победы императора добавляли значимости и его солдатам. Жрецы, впрочем, подобной снисходительности не проявляли. Но и роптать в открытую не смели.

Верховный жрец хранил обычную непроницаемость. После дневного привала он занял место в носилках, то ли отчаявшись сдержать императора, то ли уступив наконец старческой немощи. Атуан держался позади.

Завитки волос на висках императора искрились под солнцем. Кати в открытую любовалась ими.

— Этим же путем мы ехали на последнюю войну с аггарами, — говорил ей император. — С тех пор уже четырнадцать лет мы живем с ними в мире. Я дорого отдал бы, Сильная, за то, чтобы этот поход имел такое же завершение.

— Зачем вы вообще с ними воевали? — спросила Кати. — Не так давно вы были одним народом, у вас общая кровь. Земли хватает с избытком. Что вам делить?

Император усмехнулся:

— Такова наша природа, Сильная, не зря вы зовете нас дикарями. На самом деле войны всегда начинались по воле храма — по откровению Бога, если верить жрецам. Когда-то предки аггаров не присоединились к восстанию против колдунов, а после победы не приняли власть храма и императора. Формально это и было поводом для войн. Прежде я считал это глупостью и винил во всем властолюбие жрецов.

— А теперь?

— Теперь я смотрю глубже — так, как смотрели жрецы. Войны с еретиками были нужны Империи. В противном случае, не имея врагов, чем мы стали бы за прошедшие века? Мирными земледельцами, неспособными удержать меч? Играющими на лугу детьми? Вернувшиеся колдуны взяли бы нас голыми руками. Жрецы понимали это, понимали, что вы однажды вернетесь и вернетесь отнюдь не с миром. Они выбрали жестокий путь — но, увы, единственно верный.

Он помолчал. Стук копыт был как беспрестанные грозовые раскаты. Улыбнувшись с обезоруживающей прямотой, император добавил:

— Впрочем, мы и без того неплохо поддерживали боевую форму. Междоусобные войны в Империи прекратились только в царствование моего деда, когда усилилась императорская власть.

— Я никогда не смотрела на это с такой стороны, — призналась Кати. — Ты прав, император, мы считали вашу воинственность всего лишь признаком дикости. Я о многом прежде не задумывалась, а ведь во мне течет и ваша кровь.

— Я знаю. Кар говорил мне.

— Он… много обо мне говорил?

— Не очень, как я сейчас понимаю. Будь на его месте я, госпожа моя Сильная Кати, я не смог бы ни говорить, ни думать ни о чем другом.