И Сильнейший, разумеется. Отцовская тень ложилась на плечи Кару явно, совсем как в юности. Стряхивая этот смертельный плащ, он слышал тихое рычание, и на память ему приходил старый, почти непобедимый в последней своей схватке волк, встреченный однажды в Ничейной Полосе. Подоспевший Ранатор решил исход столкновения, на скаку пронзив зверя копьем и протащив так через жидкий лесок до края становища. В противном случае Кар, а не волк пропитал бы в своей кровью редкий в тех краях снег.

Начавшийся сбор аггарских войск словно воскресил памятные дни последней войны с Империей. Клич, брошенный Чанретом, был прост: каждый, кто способен держать меч. Свободные земли всколыхнулись. Заставшие прежние дни воины готовились умереть с честью — зная звероподобных, мало кто надеялся на лучший исход. Юные же рвались повторить подвиги отцов, не понимая, что грядущая беда страшнее любой из случавшихся прежде, и песен об их доблести слагать может оказаться некому.

Походные шатры вокруг селения Круглого Озера тянулись уже на многие мили. Ночами пастбища казались горящими из-за бесчисленных костров. Кар по-прежнему жил в доме Чанрета, как и он, дожидаясь общего сбора и выступления и гадая, поспеет ли император прежде армии магов. О том же велись разговоры и вечерами у очага, и днем, когда на свободном участке перед лесом воины разминались в учебных боях. Кар чуял приближение отца, как, бывает, в ясный день ощущается скорый приход грозы; но и аггары, не имевшие подобных чувств, мрачнели день ото дня.

В конце концов решено было выступить навстречу магам, не дожидаясь подкрепления из Империи. Медлить значило допустить звероподобных на свои земли — на такое не согласится ни один аггар. Но и вид императорских войск, свободно шествующих через беззащитные селения, не обрадовал бы никого, поэтому трем тысячам всадников выпало отправиться навстречу гостям, дабы вместе прибыть к месту сражения. А уж вовремя или нет — то в руках Божьих.

Дождливым ранним утром воины двадцати шести племен выступили к востоку; еще шесть готовились присоединиться в пути. Земля дрожала под тысячами копыт. Аггарское войско, не обремененное ни пехотой, ни тяжестью рыцарских доспехов, не связанное необходимостью следовать дорогам, покрывало милю за милей, вытаптывая траву, обходя леса и пересекая вброд реки. Легкие, приспособленные к бездорожью повозки обоза почти не отставали от всадников. Впереди же, выдерживая расстояние, почти незаметными штрихами в сером пасмурном небе, летели два грифона — черный и золотой. Кар простился с Ветром в ночь перед выступлением, но уговорить его остаться в стороне, как обычно, не смог.

Бесконечные луга свободных аггарских земель то тут, то там пестрели овечьими стадами и табунами коней. Пастухи, чаще всего мальчишки, слишком юные для войны, провожали воинов испуганными и завистливыми взглядами. Несколько раз на пути встречались селения — те же серые холмики хижин в окружении полей и роскошных пастбищ. Возле селений вставали лагерем. Когда приходило время двигаться дальше, войско Чанрета пополнялось новыми отрядами, а обоз — запасами вяленого мяса, рыбы, сыра и муки, сушеными ягодами и овсом. И снова ложились под копыта сочные травы, замирали от страха в норах суслики и полевые мыши, разбегались, издалека почуяв топот и гул, табуны диких коней, хоронились в чаще встревоженные волки, прятались напуганные олени и лоси. Дикий край, пока еще изобильный, не задетый медленно расползавшимся проклятием Ничейной Полосы, замирал и с опаской прислушивался. Даже гомон бесконечно снующих над головой птиц звучал вопросительно и тревожно.

Вождь вождей, чей вороной жеребец всегда на шаг опережал других, был молчалив и напряжен, как натянутая тетива. Его глаза неотрывно вглядывались в неровный горизонт, как будто в нетерпении ожидая увидеть тени врагов. Меч, успевший прославиться во многих стычках задолго до войны с Империей, казалось, сам просится ему в руки. Изогнутый наподобие серпа, с расширяющимся к концу лезвием, он был страшным оружием, но не менее страшной была ярость, охватывавшая Чанрета в бою. Кар хорошо помнил хмельное неистовство, с которым его друг отнимал жизни, и теперь, когда каждый удар копыт приближал их к новой битве, нетерпение Чанрета было как запах крепкого вина. Похожие чувства владели большинством аггаров, разве что Налмак хранил отстраненное спокойствие, с каким ходил в бой всегда, сколько Кар его помнил.

Они ехали в первом ряду, вместе с Вождем — Налмак, Калхар, Ордитар, другие, по праву считавшиеся первыми в племени Круглого Озера. Нашлось среди них место и Кару. Будь его воля, именно так, между Чанретом и Калхаром, он и встретил бы врагов. Но разумеется, ему, магу и принцу, в решающий день достанет иных забот, чем размахивать мечом в первых рядах еретиков-аггаров. Впрочем, кто знает, как оно обернется? Легкое метательное копье, притороченное к седлу Кара, длинные стрелы с вытянутыми наконечниками для дальнего боя и тяжелые, с широкими и плоскими — для ближнего, с оперением из орлиных крыльев в колчане за его плечами еще могут понадобиться прежде, чем императорское войско нагонит своих прежних врагов и новых союзников.

Вечерами, у бивуачных костров, Кар подолгу смотрел в танцующие языки огня. Он был магом в достаточной мере, чтобы движением мысли погасить их и воспламенить вновь. Мог распространить огонь по лесу, на многие мили и залить его, призвав ливень — мог или, по меньшей мере, знал, как это сделать. Вряд ли ему хватило бы Силы теперь, когда прошло больше восьми лет с тех пор, когда он имел возможность ее пополнить. Но и будучи полноценным магом с заемной Силой человеческой крови, Кар не сумел бы проникнуть сквозь даль расстояний, не сумел бы разглядеть ни врагов, ни друзей, прочитать их мысли и намерения. Не смог бы заглянуть в будущее, узнать, каким будет конец пути, когда придет время сражению и кто из спутников доживет до следующей луны. Это — высшая магия. Этому его не учили. Полукровке, предназначенному сыграть отведенную роль и погибнуть, как только в нем отпадет нужда, ни к чему овладевать умениями Сильных. Даже если полукровка этот оказался достаточно способным, чтобы превзойти не только однокашников, но и многих старых магов, так что некоторые, не иначе как в помутнении, прочили ему место в Совете, среди величайших из великих…

Помирившись с братом, Кар отказался от крови, Силы и права называться магом. Он не сожалел о своем выборе — никогда. Если тоска о несбывшемся подступала к горлу, если мертвые лица прежних товарищей, с кем ел, работал и учился вместе, и трупы грифонов заставляли терзаться черной виной, Кар изо всех сил старался забыть, вытравить свою вторую сущность. Так было правильно. Он не испытывал сомнений. Но нынче, в преддверии конца, он сожалел о Силе и власти, которых не имел. О том, что может лишь беспомощно отгонять отцовскую тень вместо того, чтобы самому встать за спиной Сильнейшего, слушая его разговоры и мешая мыслям. О том, что не может незримо навестить Эриана и Кати, что вместо виденья будущего должен обходиться предчувствиями, и предчувствия эти злее бешеных псов.

Никто не тревожил Кара в такие минуты. Видя его задумчивость, оказавшиеся рядом аггары понижали голоса, и вскоре воцарялась тишина, прерываемая лишь треском сучьев да смутными разговорами, долетавшими от других костров. Но и те быстро смолкали — тяжелых дум хватало на всех. Тогда вступали со своей бесконечной песней сверчки, и воздух дрожал от их беспокойного звона.

— Звероподобные — это смерть, — сказал Чанрет однажды, стряхнув тишину. — Это все знают. Когда сожрут нас, примутся за остальной мир, и что тогда останется твоим колдунам, Кар? К чему им это?

Воины запереглядывались: в первый раз Вождь вождей признался вслух, что не надеется на победу. Кар тяжело поднял голову. Бок о бок с Вождем сидел Голос Божий — молодой и почти незнакомый Кару, он всего два года назад сменил прежнего жреца племени.

— Чему удивляешься, Вождь? — спросил он. — Их мысли помрачены тьмой. Тьма тянется к тьме, потому наши враги быстро сговорились. Тьма в тех и других ненавидит жизнь и жаждет смерти…