При виде толпы Мирзаев чуть не повернул назад — такой угрозой от неё веяло. Приличных людей здесь не было, все приличные люди разбежались по домам — защищать добро от грабителей. У миссии собрались те, кому нечего было защищать и нечего терять. Но тревога за Саида пересилила страх. Мирзаев кое-как протиснулся к двери, объясняя, что у него сын в больнице. Все знали чайханщика, поэтому верили и расступались. У запертой двери пришлось долго ругаться через микрофон с охранником — «капитана Конти зови, он меня знает!» — пока охранник не сдался. Дверь всё равно не открыли, Конти не появился, но хотя бы кто-то из начальства вышел поговорить с Мирзаевым через дверь.

— Где мой сын? — Мирзаев грохнул кулаком в дверь. — Где Саид? Давай связь!

— Нет связи, нет! — выкрикнул кто-то из начальства. — И вашего Саида нет в сети, я проверил! Его увезли из колонии.

— Увезли? Куда?

— Откуда я знаю! Это Гриффит, при чём тут мы? Спрашивайте у Гриффита!

Мирзаев сам не помнил, как сошёл с крыльца в толпу — а та почему-то расступилась перед ним и притихла. Не мог он вспомнить и того, что сказал людям. Но от его слов по всей многосотенной массе прошёл возмущённый гул. «Детей забирают! Шайтаны! Сначала деньги — теперь детей!» Это оказалось последней каплей. Долго копившееся негодование прорвалось. В зарешеченное окно миссии полетел первый камень. Людская волна с рёвом попёрла на дверь, отбросив Мирзаева в сторону и вдавив в стену.

Кое-как чайханщик выполз из давки. Сейчас ему хотелось только одного — добраться до дому живым. Немного отойдя, он услышал сверху рокот: над миссией висел рингер, длинная чёрная машина с красным медведем на борту. Двери открылись, и спасатели в полной боевой экипировке посыпались на плоскую крышу миссии. Мирзаев не стал дожидаться, чем всё кончится. И так было ясно, что кончится всё стрельбой. Оправив и отряхнув пострадавшую одежду, он решительно направился в махаллу Науруз. Было ясно: пока заварушка не кончится, нечего и думать найти Саида.

Между тем настало время джумы, пятничного полуденного намаза. Люди сходились в соборную мечеть в самом злобном настроении. Трудно сказать, кто вызывал у них больше ненависти — гоги-магоги, полицейские или богачи вроде Камалова и Галимова. Богачи хорошо понимали ситуацию, поэтому в мечеть не явились, да и полиция больше не высовывалась из казарм. После молитвы имам произнёс хутбу о мире, порядке и благочинии, но был так бледен от страха, что проповедь не очень подействовала. Закончив, никем не слышимый в нарастающем шуме, имам исчез, и молитва окончательно перешла в митинг.

— Где раис? — орали возмутители спокойствия. — Где Бабаджан? Куда попрятались? Кафиры воруют наших детей, а наши в нас же стреляют! Идём к администрации! Пусть раис выйдет и ответит!

Толпа решительно повалила к администрации, скандируя: «Са-ид! Са-ид!» В один миг сын чайханщика, коварно похищенный гогами, превратился в знамя восстания, живое воплощение всех преступлений, что творили гоги и их приспешники-богачи. С каждым пройденным кварталом толпа росла и становилась всё яростнее, у неё уже появился лидер — Салим Атаев, зазывала с Галимовского базара — ещё вчера известный лишь лужёной глоткой и склочным характером.

— Верните Саида! Отдайте убийц! — орал Атаев громче всех остальных, и устрашающе размахивал двумя пистолетами. (По дороге мятежники успели разграбить оружейную лавку). Но когда народ вышел к администрации, резать оказалось некого. Площадь была пуста.

Раис Камалов бежал, как только узнал о нападении на миссию. Разрешения на жительство в Новой Москве для себя и семьи давным-давно были у него в кармане. Собственными руками он оттащил сейф с драгоценностями в машину, усадил жён и детей во вторую, спереди и сзади пустил машины с охраной, и рванул в колонию.

Разочарованная и лишённая цели толпа рассыпалась по Рабату. Толпа была зла. Её ярость не насытилась. Жажда крови не была удовлетворена.

Медленно и насторожённо Арлекин ехал по пустым улицам Рабата. От самого въезда до махаллы Хаджи-Умар ему не встретилось ни одного прохожего — только запертые двери и задраенные наглухо витрины. Очевидно, народ засел по домам в страхе перед погромщиками. Никаких погромщиков тоже не наблюдалось, хотя стрельба на востоке не утихала, а временами слышалась и из других концов предместья. Да, не задерживаться. Меняем деньги и бегом.

Арлекин подъехал к конторе ростовщика Гарифа Гафурова. Контора была закрыта, как и всё в Рабате, но для оперативника это ничего не значило. Гафуров работал на экстрагард — а экстрагард до некоторой степени крышевал его бизнес. Так что Арлекин всегда мог войти в служебную дверь и поменять энерго на реды по нормальному курсу. Он подъехал к бронированной двери служебного входа и припарковался впритирку.

— Сиди тут, — сказал он Игорю, — машину никому не открывай, ни с кем не разговаривай. Я сейчас.

Он вышел из мобиля, поднёс запястье к замку двери. Замок щёлкнул, среагировав на его ID-чип. Арлекин потянул дверь. В коридоре, что вёл в жилые комнаты, стояла обычная душная полутьма. Он прошагал мимо дверей туалета и ванной.

— Гариф-ага! — позвал Арлекин.

И из-за звука своего голоса не услышал, как за спиной открылась дверь туалета.

Когда Арлекин почувствовал за собой движение, было поздно. Рука автоматически дёрнулась к кобуре. Но тот, за спиной, опередил его. Нечто твёрдое с круглой дыркой 32 калибра уткнулось в седьмой шейный позвонок. Арлекин поднял руки. Он не слишком нервничал. Это был обычный момент в его работе.

— Ты молодец, тихо двигаешься, — сказал он. — Давно работаешь на Гафурова?

— Шевели ногами, — прохрипел голос за спиной. Потная рука ощупала бока Арлекина и выдернула из кобуры «крамарж», ствол подтолкнул в спину. — Сейчас увидишь своего Гафурова.

В полутёмной гостиной со спущенными шторами и пыльной мебелью Арлекин в самом деле увидел своего информатора. Скорченного на полу, с разбитым в кровь лицом и связанными руками. Кажется, живого, но в глубокой отключке. Ростовщик был в гостиной не один. Двое гостей сидели: один на тахте, другой в скрипучем кресле-качалке. Судя по наколкам, люди из банды Красной Шапочки. Оба выглядели укуренными, но сидели правильно — полностью контролируя пространство.

— Спокойно, бойцы, — сказал Арлекин, — всё путём. Где Шапочка? Есть тема для разговора. — Надо было выиграть время. Он подал радиосигнал, как только ему в спину упёрли ствол, но помощь не могла прийти сразу.

— Спрашиваешь, где Шапочка? — Налётчик в кресле-качалке с ухмылкой кивнул на дверь в спальню. Оттуда доносились женские стоны со всхлипами — скорее стоны боли, чем наслаждения, несмотря на характерную ритмичность. — Ищет деньги ростовщика.

— Между ног его жены, — объяснил другой.

Налётчики заржали механическим укуренным смехом, а Арлекин сжал зубы, чувствуя нарастающее бешенство.

Надо же было попасться как ребёнку! А всё потому, что голова была занята чёрными цветами и прочей гнилью, вот и потерял бдительность… За дверью стон женщины оборвался страшным хлюпающим хрипом, и настала тишина.

Салман Красная Шапочка вальяжно вышел из спальни, вытирая нож какой-то окровавленной ветошью.

— Ассалям агалейкум, Арлекин, дорогой, — сказал он без удивления.

— Агалейкум ассалям, Салман, даже не уважаемый. — Арлекин уже не думал, как бы протянуть время. — Ты что творишь? Гафуров работает под нами. Не знал?

— Вот и он так сказал, — Красная Шапочка легонько пнул неподвижное тело Гафурова. — А я ему говорю: не годится правоверному работать под свиноедами. Говорю: хоть и бизнес у тебя еврейский, и сам-то ты поганый шиит, а всё-таки мусульманин, а? Говорю: чем так жить, не лучше ли тебе умереть? — Красная Шапочка поднял ростовщика за волосы. — Арлекин, дорогой, я тебя уважаю безмерно. Но знай: делать тебе в Рабате больше нечего. Кончилась ваша сила. И если хоть один мусульманин ещё надумает с вами водиться — окончит свои позорные дни вот так.