«Почему нет? – думал он, изучая плотную шеренгу бутылок. – Все долги оплачены до захода солнца… Официальная траурная церемония завершилась, и теперь можно справить тризну в очень узком кругу друзей – наедине с самим собой».

Он выбрал пузатую бутылку впечатляющей ёмкостью в полгаллона («Портвейн – он и в Африке портвейн, тряхнём стариной!») и отвинтил пробку.

* * *

Пробуждение было странным – Вадим не сразу понял, что он у себя дома. Он лежал одетым на диване в гостиной, а не в спальне на широкой постели, и не было рядом Дианы, готовой отозваться на любое прикосновение повелителя. Особого сожаления по поводу её отсутствия Вадим не испытывал, просто это было както непривычно. И было ещё одно непривычное – точнее, давнымдавно забытое.

Перед его глазами вспыхивали в темноте звучащие строчки.

Вадим вскочил, кинулся к столу, зажёг свет – вспугнутая тьма брызнула в стороны – и схватил чистый лист бумаги. И возникла на этом листе вязь торопливо начертанных строк.

Мне приснился странный сон,

Я стираю пот холодный

Плотоядный, как питон

Или злыдень подколодный,

Сон оплёл меня кольцом

И сдавил тугой петлёю,

Пустоглазым мертвецом,

Перепачканным землёю,

Напугал и ошарашил,

И вогнал в озноб и дрожь

Смутным видом чёрных башен,

Где гнездились страх и ложь…

Тёмный лес глухой стеной

Перекрыл путидороги,

Ясно пахнет Сатаной

В развороченной берлоге

Гулкий хохот проскакал

По нехоженым чащобам,

Гдето лязгает металл,

Стонут призраки в трущобах,

Тянут руки в никуда

И, утробно воя,

Заползают в города

Бесконечным строем…

Сердце сдавит, застучит,

Темень ближе подступает,

Заскучавшие мечи

Потихоньку обнажает

Стража сумрачных твердынь,

Опустив на лик забрало

Пепел выжженных святынь

Диким вихрем разметало…

Вместе с дымом сигаретным

Сон уполз кудато вбок

Ночь уходит незаметно,

Светом тронулся восток…

«Гитара… Где гитара? Ритм уже родился, теперь надо сделать так, чтобы пальцы его запомнили и накрепко связали с текстом… Звукоизоляция в этих домах хорошая, да и оратьвыкладываться мы не будем…»

Гитара оказалась расстроенной (и неудивительно – за столькото лет!), и Вадим долго возился, крутя колки и беря полузабытые аккорды. Гитара отозвалась на прикосновение его пальцев жалобно, словно укоряя за то, что он так долго о ней не вспоминал, но потом заговорила, привычно превращая услышанноеи записанное в звучащее.

Отложив гитару, Вадим посмотрел на недопитую бутылку, усмехнулся, снова лёг на диван и уснул – крепко, без сновидений.

* * *

Он окончательно проснулся, когда было уже совсем светло, и яркое солнце яростно било в окна. Небо было синим и безоблачным, без обычной для северной столицы серой хмари. Вадим встал, пошёл в ванную и принял контрастный душ, сначала горячий, потом холодный, выгоняя из тела похмельную дрожь. Растёрся махровым полотенцем, тщательно побрился и сварил себе кофе.

«Я знаю, как я буду жить, – думал он, глядя из окна кухни на белую гладь затянутого льдом Финского залива и прихлёбывая обжигающий напиток. – Энергоинформационный слой – какие ещё сокровища Вселенной там хранятся? Доступ туда опасен, но если подойти с умом… Нож бандита убивает, скальпель хирурга лечит – всё дело в том, что за рука держит клинок…»

Потом он взял телефон и набрал номер Лидии. И услышав в трубке её голос, произнёс слова из песни Владимира Высоцкого, вложив в них всю теплоту, на которую был способен:

– Ну, здравствуй, это я…

Судьба третья

ПОСЛЕДНИЙ ОФИЦЕР

«…честь Всероссийскому флоту!

С 25 на 26 неприятельский военный…

флот атаковали, разбили, разломали, сожгли,

на небо пустили, потопили и в пепел обратили…

а сами стали быть во всем Архипелаге… господствующими».

(Из письма адмирала Спиридова в Адмиралтейств

коллегию

после Чесменского сражения).

«Грохот пушек оборвался в два часа дня. Турецкий флот, несмотря на своё численное превосходство и на равные потери, понесённые противниками – в ходе двухчасового боя в Хиосском проливе взорвались два линейных корабля: русский «Евстафий» и турецкий «Реал Мустафа», – в беспорядке отступил к малоазийскому побережью и укрылся в бухте древнего города Эфеса, обозначенного на голландских картах как Чесма.

В шестом часу пополудни на флагмане кордебаталии «Трёх иерархов» граф Алексей Орлов, главнокомандующий русским экспедиционным флотом в Архипелаге, созвал совет из адмиралов и командиров кораблей для подведения итогов сражения и обсуждения вопроса, как развить достигнутый успех. Решение было единодушным – запереть турецкий флот и уничтожить его брандерами при поддержке артиллерии кораблей.

– Бухта Чесменская тесна, – сказал адмирал Спиридов, – длина её всего четыреста саженей, а ширина по входу и того меньше. Капуданпаша сгрудил флот свой – семьдесят его кораблей мало что реями не цепляются. И ущерб флоту басурманскому от брандскугелей и брандеров велик будет – вплоть до полного истребления неприятеля.

– На том и порешим, – подытожил Орлов, – так тому и быть. К берегу пойдут четыре корабля линейных, менее всего в бою пострадавшие. Ещё бомбардирский корабль «Гром» с двумя фрегатами. И поведёт их, – граф на секунду замолчал, следя за выражением лица Спиридова, – бригадир Грейг. Бригадиру морской артиллерии Ганнибалу изготовить со всем поспешанием четыре брандера – должны готовы быть к закату завтрашнего дня. А пока мы будем тревожить неприятеля обстрелом, дабы флот турецкий не мыслил покинуть бухту и пребывал в состоянии нервическом.

Царский фаворит недолюбливал адмирала Спиридова и откровенно завидовал его таланту и авторитету – именно поэтому исполнение решительной атаки Орлов поручил капитану бригадирского ранга Грейгу. Тёртый царедворец умел провидеть будущее: он знал наверняка, что в случае победы титул «Чесменский» всё равно достанется ему, графу Алексею Орлову, – и Грейг, и Спиридов останутся в тени. И не только они…

Боевой приказ, оглашённый на кораблях русской эскадры 25 июня 1770 года, гласил: «Всем видимо расположение турецкого флота, который после вчерашнего сражения пришел здесь в Анатолии к своему городу Эфесу, стоя у оного в бухте от нас на SO в тесном и непорядочном стоянии, что некоторые корабли носами к нам на NW, а 4 корабля к нам боками и на NO прочие в тесноте к берегу как бы в куче. Всех же впереди мы считаем кораблей 14, фрегатов 2, пинков 6. Наше же дело должно быть решительное, чтобы оный флот победить и разорить, не продолжая времени, без чего здесь в Архипелаге не можем мы к дальнейшим победам иметь свободные руки, и для того по общему совету положено и определяется к наступающей ныне ночи приготовиться, а около полуночи и приступить к точному исполнению, а именно: приготовленные 4 брандерные судна… да корабли „Европа“, „Ростислав“, „Не тронь меня“, „Саратов“, фрегаты „Надежда благополучия“ и „Африка“ около полуночи подойти к турецкому флоту и в таком расстоянии, чтобы выстрелы могли быть действительны не только с нижнего дека, но и с верхнего… Кораблям оного отряда предписывается открыть усиленный огонь по турецкому флоту и под прикрытием того огня и дыма пустить брандеры, дабы поджечь неприятеля».

Русская эскадра приводила себя в порядок. На ютах отпевали мёртвых, а на палубах бойко стучали топоры – плотники споро заменяли доски, расщеплённые турецкими ядрами, и латали пробоины в бортах. Мастера штопали дыры в парусах, заменяли порванные снасти; и лица матросов, продублённые студёными ветрами Северного моря и палящим солнцем моря Эгейского, были уверенноспокойными: умелые и опытные моряки флота, умеющего побеждать, знали своё дело и не страшились нового боя.