– Справитесь сами, – равнодушно бросил Сергей, – у меня и так голова кругом. Если будет чтото неожиданное, сообщите. Счастливо оставаться… голубки.

Последнее слово Алексеев явно хотел окрасить в дружеские тона, но это у него не вышло: оттенок зависти проступил слишком явственно. Директор «Грёз» это почувствовал и торопливо вышел, плотно прикрыв за собой двери.

– Зачем он приезжал? – Лида с беспокойством посмотрела на мужа.

– Не знаю, – Вадим пожал плечами, – кажется, хотел исповедаться. Но не гожусь я на роль жилетки, вот ведь беда какая.

– Боюсь я его…

– Не бойся, – Костомаров встал, подошёл к жене и обнял её за плечи. – Он у меня на коротком поводке. Ванюшка спит?

– Уложила. Там с ним мама.

– Вот и ладушки, – Вадим притянул Лидию к себе и крепко поцеловал, при этом его рука как бы невзначай скользнула по её груди. – Тогда можно заняться делом…

– Да ну тебя! – она вывернулась из его объятий. – В рабочее время, и… дверь не заперта.

– Так это мы мигом! – Вадим дурашливо улыбнулся. – Куда это я ключ подевал?

– Погоди, пылкий любовник, меня никто у тебя не крадёт – тут она я. Давай всётаки о деле, а?

– Будь потвоему, ледышка, я покладист до невозможности, – Костомаров притворно вздохнул. – Ну, что там насочинял Фёдор наш Бороевич?

– Это не его отчёт – это данные генетических анализов некоторых наших гениев. Я не хотела говорить при Алексееве – не надо ему об этом знать. Во всяком случае, пока не надо.

– Ого! И что же там такое есть, в анализах этих?

– У всех тестированных выявлены изменения на генетическом уровне, – голос Лидии был профессионально спокоен, – и можно с высокой степенью вероятности считать, что эти изменения связаны с препаратом «КК», который они принимают.

– Вот так так… – ошарашено пробормотал Вадим. – Да, Лида, ты абсолютно права: господину Алексееву об этом знать не следует: и пока, и вообще. А вот мы с тобой должныпонять, что же это за феномен такой. Сможем, доктор?

– Попробуем, хоть я и сомневаюсь. Тут, боюсь, потребуются усилия целого научноисследовательского института. Генетика – штука тонкая, на энтузиазме и самодеятельности далеко не уедешь.

…Они ещё не знали, что почти ничего не успеют, и вовсе не потому, что у них нет нужного оборудования и штата высококвалифицированных специалистов: время истекало, и Обвал уже навис над головами обитателей планеты по имени Земля.

* * *

Это было похоже на сон – на очень странный сон. Сознание Александра Свиридова, тонувшее в беспросветной тьме, вдруг цеплялось за островки прояснения и оживало: так человек, увлекаемый бурным потоком, неожиданно нащупывает под ногами дно и пытается встать. А поток, рыча, снова его опрокидывает и волочёт дальше, комкая пенными ладонями бессильное тело.

И видения были странными: Алхимик видел чёрное небо, густо засеянное звёздами, и небо без единой звезды – просто чёрное, на фоне которого раскручивалась огненная спираль. Он видел мёртвые оплавленные руины и обломки диковинных машин среди этих развалин и не понимал, что это и где. Видений было множество, но большинство из них представляли собой лишь смутные тени – нечто трудноуловимое среднее между сном, бредом и явью. Но одно видение, резкое и чёткое, запомнилось: кровавокрасный дракон, летящий над морем, и вода в море густа и тяжела, как расплавленный металл, и красна, как свежепролитая кровь. А иногда видения были более мирными – белые стены и потолок, оконное стекло, за которым медленно и торжественно падали хлопья снега. И склонившееся над ним женское лицо – оно было очень знакомым, но Александр Николаевич почемуто никак не мог вспомнить, кто эта женщина, и как её зовут. А потом всё кончилось – бурлящий поток выбросил измученного пловца на берег и отхлынул, разочарованно ворча.

Свиридов открыл глаза.

И сразу же понял, что находится не в раю, а в больнице. Он лежал один в отдельной палате; за окном виднелись заснеженные деревья. А у окна, облокотившись о подоконник и опустив лицо на сцепленные ладони, сидела женщина в белом халате.

– Сестра… – тихо позвал Алхимик, не узнавая собственного голоса.

Женщина вскинулась, обернулась, и Свиридов с удивлением узнал в ней лаборантку Юлю – он не видел её с тех пор, как она уволилась из НИИ прикладной химии после его злых и глупых слов, сказанных однажды вечером в пустом кабинете. Это была она, Юля, и глаза её были такими же, как тогда – огромными, на поллица. И Алхимик почувствовал, как его удивление сменяется тёплой радостью – давно он не испытывал такого чувства.

– Юля… – прошептал Свиридов, ожидая, что она вотвот заплачет.

Девушка не заплакала. Она вскочила, подошла к нему и поправила подушку – особой надобности в этом поправлении не было, но тёплота в груди Алхимика уже затопляла его с головой. И он не противился этому всемирному потопу.

– Всё хорошо, Александр Николаевич, – негромко сказал Юля, – всё хорошо. Врачи сказали, что всё уже позади. Лежите, вам нельзя напрягаться. Вы четыре месяца пробыли без сознания, но теперь всёвсё будет хорошо.

– Теперь всёвсё будет хорошо… – повторил он. – Всёвсё…

…Он поправлялся. Юля приходила каждый день и кормила его бульоном, и Алхимик ел этот бульон с удовольствием, хотя больничный рацион был не скуден: НИИ позаботилось о своём ценном сотруднике, вернувшемся с того света. От неё он узнал подробности и понял, что ему повезло: взрывная волна выбросила его в открытую дверь балкона. Свиридов упал на дерево и по его густым веткам соскользнул на землю, отделавшись ушибами, переломами и обширным сотрясением мозга. Квартиру выжгло начисто, и если бы Алхимик оставался внутри, то для него не было бы сейчас ни снега за окном, ни Юли с её бульоном, ни всего того, что именуется жизнью. От Зелинского не осталось почти ничего: по официальному заключению, «смерть наступила вследствие термического воздействия, вызванного взрывом бытового газа» (а попросту говоря, Мегабайт превратился в головешку). Узнав об этом, Александр Николаевич долго размышлял: стоит ли ему каяться и рассказывать, как оно было на самом деле? Кому от этого будет легче? И ещё – ему придётся рассказать о «драконьей голове» (от которой, кстати, осталось даже меньше, чем от Василия, – практически ничего не осталось) и обо всём с нею связанным (в том числе и о том, что запущено в Интернет). И что дальше? Психушка или тюрьма? Скорее первое: Свиридов уже знал, что дело о взрыве его дома, нанесшего зданию серьёзный ущерб и вызвавшем его расселение, закрыто – он в это время находился в коме, и поэтому его не допрашивали. Не будут допрашивать и теперь, если он явится с повинной, – заключение о причине взрыва сделано. В СМИ муссировались версии о террористах и даже о диверсии со стороны «строительной мафии», и нейтральный «случайный взрыв бытового газа» устраивал всех: и власти, и обывателей. Так что нетрудно было спрогнозировать реакцию милиции, попытайся Алхимик рассказать правду.

И всётаки совесть покусывала: он колебался. Конец его колебаниям положили слова Юли: «Если бы ты не выжил, я бы тоже…». Он понял, что она сказала это всерьёз, и решил молчать – ради неё и ради их будущего: то, что после выздоровления Свиридова они будут вместе, ни у кого не вызывало ни малейших сомнений.

Кроме Юли, приходили и другие посетители. Зинаида Матвеевна, успокоившись за сына, вела борьбу за получение страховки и была близка к успеху – энергии ей никогда было не занимать. Она жила в Комарово, отвергнув предложение будущей невестки переехать к ней – у Юли была квартира на Васильевском острове, оставшаяся от родителей, погибших в автомобильной катастрофе. «Что я, бездомная?» – безапелляционно заявила мать, и Алхимик не стал настаивать, оберегаю Юлю от чересчур тесного общения с будущей свекровью – ещё успеется. Приходила Аня, бледная и осунувшаяся, – дела у неё шли неважно, однако она попрежнему храбрилась, всё ещё пытаясь чтото доказать себе и другим. Свиридов переживал за дочь и дал себе слово по выходу из больницы заняться её судьбой, надеясь на помощь Юли – девушки были почти одногодками. Регина не появилась ни разу, но Алхимик отнёсся к этому равнодушно: была и сплыла, и говорить больше не о чем.