– Алексей – предатель, – повторил адмирал. – Константин просил его о помощи, но наш князь не соизволил её оказать.

Командиры боевых кораблей, прибывшие по приказу воеводы, быстро переглянулись – это было уже серьёзнее.

– Константин мёртв, – продолжал командующий. – Владивосток захвачен ханьцами, Хабаровск окружён, бои идут на подступах к Комсомольску. Самураи уже высадились на Сахалине и готовят десант на Курилы. Очередь дойдёт и до нас – это очевидно.

– Ну, нас им так легко не взять, – уверено произнёс один из командиров. – На моём "Петропавловске" пятьдесят две термоядерные боеголовки калибром от ста до четырёхсот пятидесяти килотонн: мы "поднебесным" такую Хиросиму с Нагасакой устроим – мало не покажется.

– Мало иметь оружие, нужно иметь решимость его применить. А вот как раз с этимто большая проблема… – адмирал тяжело вздохнул. – Я ещё не всё сказал. Князь Алексей на днях тайно встречался с одним японским дипломатом, хотя дипломат из этого самурая такой же, как из меня балерина. Не будет ни Хиросимы, ни Нагасаки – наш князь готов признать себя вассалом Японии, оставаясь при этом властителем Камчатки. А в подтверждение своей верности микадо он намерен передать ему весь наш флот в неповреждённом состоянии. Вот так. Сведения достоверны: у меня есть запись этого разговора. Князь Алексей – предатель.

– Камень на шею, и в воду, – прогудел плечистый командир "Томска". – Авачинская губа – она широкая, места хватит. Выберем другого князя, и покажем богдыхану с микадой большой и толстый.

– Не такто это просто, – с сомнением в голосе произнёс командир "Челябинска". – У Алексея сторонников не меньше, чем противников. Хитёр, ничего не скажешь: как есть лиса. Хотя попробовать можно…

– Затевать усобицу, когда враг у ворот, – последнее дело, – остудил их адмирал. – Да и поздно уже. С падением Приморья судьба наша решена – Камчатке в одиночку не выжить. Устоятьто мы устоим, оружием нас не возьмёшь, но что дальше? Окраина мы – ни заводов, ни сельского хозяйства толкового. Объединяться надо было с приморцами, вместе мы были бы силой. Алексей крутил хвостом, а я ему верил, старый я дурак, – думал, само рассосётся. Вот и дождался…

– Так что же теперь, сдавать наши корабли японцам? – сердито засопел командир "Магадана". – Или топиться прямо в бухте, чтобы потом посмотреть, как самураи повесят князя Алексея на первой подходящей березе? Мало в том радости, воевода…

– Зачем же топиться? – адмирал слегка улыбнулся (впервые за всё время разговора). – Пойдём в море – в дальний поход. Лодкито наши по военному времени в полной боевой.

– Куда? – недоумённо спросил командир "Кашалота". – И зачем?

– На север. Тем же путём, каким не раз приходили сюда, только в обратную сторону. Думаю, князь Александр Холодный примет нас под крыло. А зачем пойдём – затем, что там, за Уралом, – русская земля, и наши корабли очень ей пригодятся. Придёт время, и мы – а не мы, так сыны наши, – сюда вернёмся, и проводим гостей незваных пинком под зад. Вот такое моё слово, капитаны.

– Накроют нас в Чукотском море, как пескарей в луже, – задумчиво проговорил один из офицеров. – Мелкое оно, это море.

– Лужа эта сверху ледком подёрнута, – возразил командующий, – пескарей в ней не разглядишь. И некому нас там накрывать – не те времена. А что до риска – на то мы и люди военные. Но топить самим, а тем более сдавать врагу исправные боевые корабли никак нельзя – это преступление воинское. Командир "Варяга" это хорошо знал.

– Семьи…

– Что семьи?

– У многих офицеров здесь семьи, воевода, – командир "Петропавловска" взялся за краешек стола, и адмирал видел, как у него побелели костяшки пальцев. – Что будет с ними? Как бы не отыгрались на них самураи за то, что мы увели у них изпод носа атомные лодки. И как люди пойдут в море, зная, что расстаются с жёнами навсегда, да ещё оставляют их на милость врага?

Воцарилось тяжёлое молчание.

– Думал я об этом, – спокойно сказал командующий. – Семьи отправим самолётами в Анадырь – есть такая возможность, летуны из Елизово не откажут. А оттуда через Певек и Тикси – на Мурманск. Долетят: так далеко на север пилоты богдыхана не забираются. Там уже владения сибирских князей, а с ними ссориться ханьцам не с руки. А жён помоложе, тех возьмём на борт, я не возражаю. И мужьям веселее будет, – адмирал снова улыбнулся.

– Опасное дело… А ну как с боем прорываться придётся?

– Настоящая жена, – веско возразил воевода, – пойдёт за мужем не только под воду, но и в огонь. И последнее: сомневающихся моряков заменим – у нас половина субмарин на приколе, какая по ветхости, какая разоружёна, какая город греет реакторами. В море пойдут только добровольцы, даже если будет некомплект, – ясен приказ? Всё, товарищи офицеры, дискуссия закончена. Времени у нас в обрез: на всё про всё двадцать четыре часа.

Из бухты Крашенинникова вышли на прорыв пять атомоходов – это было всё, что осталось от некогда мощной подводной эскадры Камчатской флотилии разнородных сил. Первой из Авачинской губы выскользнула многоцелевая АПЛ "Кашалот" – выскользнула, и тут же погрузилась, ушла на перископную глубину, чутко вслушиваясь акустикой в шумы моря. За ней последовал подводный крейсер "Томск", несущий на борту двадцать четыре крылатые ракеты "гранит". Третьим вышел стратегический ракетоносец "ПетропавловскКамчатский" – ветеран флота, последний "кальмар" русского флота, отслуживший полвека. Многие сомневались, стоит ли "старику" идти в поход – его однотипный собрат "Георгий Победоносец" давно уже использовался как плавучая атомная электростанция, а все прочие их ровесники окончили жизнь под газовыми резаками у разделочных пирсов. Но воевода был непреклонен: ядерные боеголовки "Петропавловска" были слишком грозной силой, чтобы ею пренебрегать. И словно желая доказать всем – и самому себе, – что старый конь борозды не испортит, командующий сам пошёл на "Петропавловске", сделав его флагманом эскадры прорыва. За "Петропавловском" шёл крейсер "Челябинск", а замыкала строй многоцелевая субмарина "Магадан", родная сестра "Кашалота". Не хватало "Самары", взорванной на верфи в Большом Камне, и пришлось оставить крейсер "Иркутск" – корабль был не на ходу, и его должны были затопить на внешнем рейде, предварительно подорвав механизмы. Ещё пять камчатских атомоходов боевой ценности уже не имели, доживая свой век у отстойных причалов, однако морской воевода приказал затопить и их, чтобы не тешить самураев даже символическими трофеями.

Сутки, оставшиеся до выхода в море, старый моряк провёл без сна – слишком многое надо было успеть сделать. И приходилось держаться настороже: от князя Алексея, узнавшего о "мятеже воевод", можно было ждать любой пакости, начиная от нападения княжеских дружинников на Вилючинск, где жили семьи моряков, и кончая засылкой наёмных убийц к вождям "мятежников". Однако обошлось – морские пехотинцы взяли под надёжную охрану базу флота, а вскоре князю стало не до взбунтовавшихся офицеров. Содержание его беседы с японским агентом стало известно в городе, и перепуганная "камчатская лиса" поспешно стянула к своей резиденции все верные ему части, прячась за спинами солдат и то пытаясь убедить людей, что всё это клевета и злобный навет, то разъясняя, что отдаться под власть микадо – это для камчадалов единственный разумный выход.

Сам выход в море прошёл гладко, хотя и был тягостным – и для тех, кто уходил, и для тех, кто оставался на берегу. В экипажах лодок появилось немало новых лиц – часть офицеров отказались идти в море (в основном изза того, что их жёны с детьми побоялись лететь на Чукотку, а потом через всю Сибирь в полную неизвестность). Их не осуждали – не дай бог никому делать жестокий выбор между любовью и честью – их заменили офицерамидобровольцами с "Иркутска" и "консервов". На траверзе бухты Завойко, где базировались сторожевики, подводники смотрели в оба глаза: стало известно, что князь Алексей в полном отчаянии отдал приказ атаковать "бунтовщиков" торпедами на выходе. Приказ этот был заведомо невыполнимым (вероятно, это понимал и сам князь) – из бухты Завойко никто не вышел, и только прожектор передал на флагман эскадры прорыва прощальную светограмму "Доброго пути!".