Как и ожидалось, всю кучку я застал именно там. И в самом живописном виде. Попросту говоря, весь отряд спал, будучи упитым, что называется, в усмерть. Пили, похоже, до глубокой ночи, меры не зная. Потому и «спалились». Сил не рассчитали…

Обойдя всё пьяное сборище, я направился обратно в лагерь. Набрал два полных ведра холодной воды из родника и пошёл обратно. Первым, кто получил от меня освежающую порцию, был Степняк. Подскочив от вылитого на него ведра ледяной воды, он разлепил глаза и непонимающе уставился на меня.

– Чего смотришь? – поддразнил я его, – А ну, бегом за водой! Остальных будить будем.

Степняк помотал головой, приходя в себя, огляделся вокруг и вновь собрал глаза в кучку на моём лице.

– Господин сержант…

Голос с похмелья хриплый, язык заплетается, руки подрагивают… Не говоря ни слова, я вылил ему на голову второе ведро. Парень вскочил с земли, покачнулся, хватаясь рукой за ведро и уже более осмысленно глянул мне в глаза.

– Господин сержант?..

На этот раз голос более твёрдый и… растерянный. Значит, соображать начал.

– Он самый, – ухмыляюсь я и сую ему в руки оба ведра, – бегом за водой!

Степняк кивнул и, подхватив вёдра, кинулся исполнять приказание. Назвать его движение «бегом», да ещё по прямой – язык не поворачивался. Но, в целом, сойдёт…

Пока Степняк бегал за водой и поливал своих собутыльников, я обошёл всю полянку, разглядывая следы грандиозной попойки. Да, ребятки не поскупились. Отвели душу, что называется, на славу. Я насчитал аж целых три ведёрных бочонка из‑под домашнего деревенского вина. И ещё один, в котором, похоже, содержалось то самое жуткое пойло, которое в народе называется «перегонка».

Разбираться, с чего бы вдруг такой праздник и кто это всё притащил, сейчас было не время. Надо было срочно предпринимать самые радикальные меры. Ну, я и предпринял…

Следующим очнулся Цыган. Увидев стоящего над собой меня, грозного и свирепого, он неловко перевернулся на живот и, опираясь на все четыре кости, поднялся на ноги, не забыв при этом пару раз поскользнуться в луже воды, налитой вокруг него.

– Здра‑жла, сп‑дин сжант, – пьяно кося глазами, прожевал он.

– Здорово, – буркнул я и повернулся к Степняку, – добавь…

Тот, отведя назад руки с ведром, с размаху выплеснул на Цыгана всё его содержимое.

– А! а‑а‑а, – взвыл страдалец, извиваясь под холодной струёй.

Однако это значительно поспособствовало приведению его в чувство.

– Ну, как? – поинтересовался я.

– У! угу‑у, – только и смог промычать освежённый Цыган, обнимая себя за плечи и тряся головой.

– Отлично! – кивнул я и сунул ему в руки горн, – На! Играй!

– Чего? – не понял Цыган, цепляясь за инструмент непослушными пальцами.

– Играй, я сказал!

– А ч‑чего играть‑то?

– А что хочешь, то и играй. «Подъём!» «Сбор!» Что угодно. Лишь бы громко!

Неуверенно поднеся трясущимися руками горн ко рту, Цыган выдал такую визгливую и протяжную ноту, каких не исполнял и в самом начале своего обучения. Виновато оглянувшись на меня, он сказал:

– Не получается…

– Не моя забота, – отозвался я, – играй, что велено!

Тяжело вздохнув, Цыган повернулся обратно к лежащим тут и там товарищам по попойке и принялся «играть»…

Первым от его музыки очнулся Грызун. Приподнявшись на локтях, он повёл глазами из стороны в сторону и невнятно прохрипел:

– Цыган, твою душу… когда ж ты угомонишься?… прибить тебя, что ли…

Руки его начали шарить вокруг в надежде найти что‑то, чем Цыгана можно было бы «прибить». После коротких поисков рука его наткнулась на сапог и попробовала подтащить обувку поближе к телу. Однако сапог не двинулся с места. Удивлённый Грызун повернул голову и уставился на непослушный сапог. Потом подёргал его. Сапог не шевелился. Видимо, начав понемногу соображать, Грызун повёл глазами вверх. Оказалось, что сапог одет на чью‑то ногу. Проведя взгляд ещё выше и по пути разглядывая кожаные штаны, пояс с привешенным к нему мечом и белую полотняную рубаху, он в конце концов наткнулся на встречный, очень мрачный и не предвещающий ничего хорошего, взгляд. Вглядевшись в лицо стоящего над ним человека, Грызун с тихим ужасом понял, что пытается стянуть сапог с ноги своего сержанта, стоящего над ним, уткнув руки в боки и явно недовольного всем происходящим.

– Встать, – тихо скомандовал я ему.

Он меня услышал, даже не смотря на трубный рёв, раздавшийся всего в десятке шагов от нас. Со всей возможной поспешностью утвердившись на ногах, Грызун постарался принять как можно точнее положение «Смирно!» и, старательно говоря в сторону от меня, заплетающимся языком выдал:

– Сподин сржант! Рьдавой Хрызун п‑по вашему прказнью прибл… – и, задержав дыхание, уставился на меня самым наипреданнейшим взглядом осоловелых глаз.

Критически осмотрев его, я скомандовал стоящему рядом наготове Степняку:

– Лей!

История с вопящим Цыганом повторилась. Только Грызун переорал даже изгаляющегося над горном и нашими ушами трубача. Да настолько громко, что от его воплей подскочил на месте Циркач…

Короче говоря, в течение получаса был разбужен, поставлен на ноги и приведён к палатке весть страдающий тяжёлым похмельем личный состав отряда. За исключением Полоза, в ту ночь нёсшего службу на смотровой площадке. А значит – не пившего и, на свою удачу, избежавшего того, что происходило дальше.

…Спустя ещё несколько минут после построения возле палатки, весь неопохмелённый отряд, спотыкаясь, шатаясь и едва не падая, довольно резво рысил по дороге по направлению к реке, протекавшей по южному краю плато. А позади я, на лихом коне и с кнутом в руках.

– Бегом марш! Шире шаг! – не переставая, покрикивал я, щёлкая в воздухе инструментом воспитания.

С бодуна бежалось не очень… Грызун был первым, кто решил прикинуться помирающим от обезвоженности организма. Повалившись в пыль, он вдруг начал хрипеть и корчиться, выпуская на губы какую‑то пену и непрестанно прося воды. Не долго думая, я тут же приказал Циркачу и Степняку подхватить его на руки и продолжить движение.

– К реке бежим. Там и напьёшься, – ответил я на его просьбы подать хоть глоток воды.

Парни, втихую ругаясь и скрипя зубами, потащили симулянта на себе. Не забыв при этом пару раз «случайно» уронить его в дорожную пыль. Грызун, поняв, что на данный момент его представление в народе не популярно, с рук слез и погрёб дальше самостоятельно.

Следующим был Дворянчик. Как обычно, начав высказывать своё возмущение по поводу нечеловеческого обращения, он размахивал руками и всячески грозился. Но после того, как совсем рядом с ним дважды просвистел хлыст, предпочёл, покачиваясь, продолжить бег молча. Короче говоря, в той или иной мере возмущение своё высказали все. Даже обычно молчаливый и скромный Одуванчик попытался вставить свою монетку в мой зад. Ему я посоветовал просто заткнуться. Просто по молодости лет. Так, мило беседуя на бегу (я – на скаку), мы добрались до берега реки.

Речка эта довольно широкая, саженей с полсотни будет, течение бурное и быстрое, а вода – холодная. Ещё бы! В неё ведь со всех окрестных ледников талая вода стекает. Правда, сама речушка у берега не глубокая. Но на стремнине с головой накроет.

– А ну, марш в воду! – скомандовал я.

Да им особо и командовать‑то не надо было. Сами туда рвались. Кто организм разгорячённый охладить, кто жажду, с перепоя возникшую, утолить…

Но долго я им прохлаждаться не дал. Быстренько повыгонял всех на берег и бегом отправил в обратный путь. Час бега до реки, а потом ещё час – обратно, оно, знаете ли, организм сильно встряхивает. И потому блевать они начали ещё по дороге, на подходе к лагерю. А в лагере они это дело продолжили. Все. Их так выворачивало наизнанку, что я даже начал беспокоиться об их здоровье. Но ничего, пережили.

Завтракал я, понятное дело, в одиночестве. Остальные на еду даже смотреть не могли. Весь день ходили какие‑то смурные, о чём‑то шептались по углам, замолкая при моём приближении и отводя недобро прищуренные глаза. Где‑то во второй половине дня я уже точно знал, что меня ждёт. Оставалось только определить, когда же именно.