Вняв моим аргументам, Аштан ускакал обратно к своим.

Судя по всему, совет их вождей затянулся надолго, постепенно перейдя в пьянку. Пили они вино, заблаговременно «забытое» сельчанами в одном из погребов, выстроенных в саду, разбитом в паре сотен саженей от посёлка. Идея была моя. По опыту службы на западной границе, где приходилось иметь дело со степными кочевниками, я знал, что устоять им перед выпивкой практически невозможно. И очень надеялся, что, обнаружив в погребе вино, первое, что они сделают, это выпьют столько, сколько в них поместится. И ещё добавят… Что, собственно, и случилось. В этом смысле горцы ничем не отличались от степняков.

Короче говоря, грозные захватчики и поработители, так ни до чего и не договорившись, к полуночи были наполнены вином, как овечий бурдюк. От их стоянки слабо доносились пьяные голоса, песни и прочий шум.

– Самое время напасть на них, – тихо проговорил староста, вслушиваясь в темноту.

– Нет, – покачал я головой, – у тебя хоть и хорошие бойцы, но в военном деле люди неопытные. А в темноте всякое приключиться может. Ещё, не дай бог, друг друга покрошат. А нам каждого человека беречь надо. Да и злить их раньше времени не стоит. Они завтра до обеда только в себя приходить будут. Пока между собой договорятся, пока гонца к нам зашлют, пока мы своё время потянем… Глядишь, ещё день пройдёт. Им‑то куда спешить? Они ж про Цыгана ничего не знают. Уверены, что подмоги нам ждать неоткуда. А там уж как‑нибудь ещё пару дней продержимся.

– Гляди, сержант, – проговорил староста, – ты у нас человек военный, опытный… Как бы чего худого потом не вышло. Не упустить бы случай…

– Ну, подумай сам. Ну, выйдем мы за ворота. Ну, побьём их сколько‑то, разгоним по всему плато. Так они ж завтра опять здесь соберутся. Только будут уже трезвые и злые. Это ж как медведя подранить, да не убить. Ты понимаешь, что они тут тогда вытворять начнут?

– Да понимаю, – поморщился староста, – только очень уж случай удобный… Ладно. Пойду я, передохну маленько. Если что, шумните тут…

– Ладно, иди, – кивнул я, присаживаясь под стеной, – да и я тоже, пожалуй, вздремну чуток…

Как и ожидалось, лагерь налётчиков начал оживать ближе к обеду следующего дня. Неопохмелённые горцы бродили от одной группы соплеменников к другой, о чём‑то переговаривались, спорили, время от времени взмахивая руками. Потом некоторые из них вяло нарубили дров, свалив для этого несколько яблонь и груш в саду, и запалили пару десятков костров. Даже нам со стены было видно, как нехорошо дети гор себя чувствуют «после вчерашнего». А сегодня им пить было уже нечего. Из еды – только то, что с собой принесли, да ещё с нескольких яблонь посрывали то, что сельчане убрать не успели. Понятное дело – настроение у грабителей было никакое. Пошумев немного, самые горячие головы двинулись к посёлку, вероятно, решив силой взять то, чего так хотели, но до сих пор не получили.

– Готовсь! К бою! – разнеслось по стене в обе стороны.

И мигом ожил до того момента безлюдный каменный гребень укрепления. Лучники наложили стрелы, арбалетчики взвели арбалеты. Да и все остальные защитники, вооружённые кто что под рукой имел, высыпали на стену, приготовившись к бою.

Атака горцев была не организованной. Скорее – на эмоциях. А потому, подпустив их поближе, стрелки дали залп в самую гущу наступающих. Чуть больше двух десятков горцев упали, так или иначе зацепленные стрелами. Но большинство из раненых тут же поднялись и кинулись обратно к своему лагерю. Эти на сегодня уже отвоевались… Между тем наши стрелки успели выстрелить ещё по несколько раз, пока нападающие не подбежали к самому валу. И тут горцы остановились. Ещё бы! Я веселился вовсю. Ну, и куда ж вы, балбесы, без лестниц попёрлись? Чего дальше‑то делать будете? Как на стену полезете? Разошедшиеся сельчане забрасывали «могучих жигитов» камнями, поленьями и прочими тяжёлыми предметами, попадавшимися под руку.

Не выдержав такого жёсткого обстрела, горцы откатились назад, подбирая по пути раненых и убитых. А в лагере им досталось ещё и от вождей, разбуженных криками и шумом скоротечной битвы. И правильно досталось! Нечего без команды, да ещё не подготовившись, на штурм лезть. А так и нас разозлили, и людей зазря потеряли, и добиться ничего не добились.

Я думаю, что примерно так и высказывались горские вожди, вразумляя своих не в меру горячих соплеменников плётками по спинам. Мы с интересом наблюдали за их методами воспитания, временами отпуская шуточки по поводу увиденного. Нам‑то что? Пока они там между собой разбираются, время‑то идёт. А нам только этого и надо!

Наконец, часа через два в лагере горцев установился относительный порядок. Крики, беготня и удары плёток прекратились. Вожди, как и вчера вечером, опять уселись в кружок, видимо, обсуждая: что ж им теперь делать дальше?

Ещё час у них ушёл на говорильню. Наконец, от лагеря к посёлку направился всадник с зелёной веткой в руке. Парламентёр, значит… Оказалось – наш знакомый – Аштан.

Подъехав к валу, он помахал веткой и закричал:

– Эй! Кито есть!? Старост, ходи суда! Гаварыт будим!

– Ну, чего тебе опять? – высунулся из‑за стены староста.

– Игидэ выкуп? Выкуп давай!

– Какой тебе ещё выкуп? – упёрся староста, – Мы вчера как договаривались? Вы к нам не лезете. Мы даём выкуп. Вы уходите. Так?

– Так, – осторожно кивнул посланник, оглядывая стену.

– А какого хрена вы тогда не свет ни заря на штурм попёрлись? Мы стрелы свои потратили, люди не выспались, дети да жёны наши перепугались. И какой ты ещё после этого выкуп хочешь? Убирайтесь отсюдова!

– Э! Э! Старост! Нэ кричи! Зачэм ругацца? На тех, кито сюда ходил, нэ сматри! Они – глюпый были, пияний были. Сами ходили. Их ни кито суда не слал. Их наши вожди сами наказували. А миня к вам паслали. Выкуп давай!

– Ничего не получите! Сами виноваты. Надо было лучше за своими пьянчугами смотреть! А теперь убирайтесь по добру – по здорову!

– Эй, старост! Так нэ гавари! А то мы тогда все на штурм ходить будем, – погрозил плёткой Аштан.

– А ты плёточкой‑то не грози! – подал я голос, – мы тебе не кони, а ты нам не пастух!

– Все рабы мои будите! – взвизгнул «могучий жигит», – А тибья, сиржант, к хвосту коня моего пиривяжу, па всэм гарам таскат буду. Навоз маего коня жрать будишь!

Кто‑то из стоящих на стене озорно, в два пальца, протяжно засвистел, кто‑то пустил стрелку под копыта взвившегося на дыбы коня.

Горец, огрев коника плёткой меж ушей, развернул его и умчался обратно в лагерь. Сразу же по его прибытии там поднялся страшный шум. Горцы кричали, трясли кинжалами и копьями, размахивали руками. Но постепенно шум стих. Похоже, вождям удалось угомонить своих подчинённых и организовать подготовку к штурму.

В саду опять застучали топоры. Налётчики принялись рубить деревья и вязать из них штурмовые лестницы. Там же, на окраине сада, обтёсывался толстый ствол свежее срубленной яблони. Из неё горцы, похоже, собирались сделать таран, чтоб выбить ворота.

– Ну, вот они и разозлились, сержант, – укоризненно взглянул на меня староста.

– Поглядим, как дальше пойдёт, – пожал я плечами, оглядывая лагерь налётчиков.

Весь остаток дня у них ушёл на то, чтобы заготовить лестницы в нужном количестве, определить направление атаки и распределить своих людей по местам. До поздней ночи горцы жгли костры, пели и плясали вокруг них, готовясь к завтрашней схватке.

Мы, понаблюдав за ними, пришли к выводу, что нападение произойдёт на рассвете или прямо перед ним. А потому все люди, находившиеся в посёлке, плотно поужинали и улеглись отдыхать прямо у стены. Утром, при начале атаки, каждый сразу же окажется на своём месте, и никому никуда не надо будет бежать. Даже женщины и дети находились тут же, готовые оказывать любую посильную помощь в обороне посёлка.