Но, словно прочитав мои мысли, Платонов опять вздохнул и сказал:

— Покоряюсь. Хорошо бы, заехал проведать. Лучше во второй половине срока — как приеду, буду сочинять рассказ, а уж потом можно и побездельничать.

Я успокоил:

— Может быть, и приеду — за рассказом. Да и о санатории напишу. Необычная сейчас тема.

— То-то и оно! — подытожил Платонов и вздохнул в третий раз.

На исходе второй недели после его отъезда я попросил сотрудницу отдела Веронику Антонову:

— Позвоните в санаторий, найдите Платонова, если буду в редакции — зовите меня к телефону. Если нет, расспросите его о житье-бытье, скажите — скоро приеду.

Вечером Антонова докладывает:

— Звонила трижды, и все неудачно. За ним ходили, но в комнате его не было, где-то бегает.

Прошло несколько дней в бесплодных звонках. Нашего Платонова никак не удавалось застать на месте. Обнаружилась его необычайная подвижность — видно, целыми днями носился по окрестностям. Странно — все ж таки больной!

Еще и еще звонила Антонова. Самого крупного успеха добилась она в тот день, когда санитарка, наверно, та, что постоянно дежурила у телефона для справок и уже хорошо знала о поисках неуловимого Платонова, ответила: «Только-только был ваш Платонов, стоял тут, у телефона, видно, ждал звонка, а потом покрутился на одной ножке и ускакал. Я ему еще погрозила: куда бежишь, сейчас, мол, твоя названивать будет. Махнул рукой и побежал».

В моем сознании образ Платонова неожиданно стал двоиться. Со слов Антоновой о ее беседах с сестрами и санитарками он рисовался этаким козликом, прыгающим по долинам и холмам округи и прибегающим в санаторий наспех сделать укол или перекусить.

Наконец ей удалось связаться с лечащим врачом. И тут она позволила себе съязвить: дескать, когда это наш Платонов лечится и пишет, если его днем с огнем не сыщут в палате.

Услышав фамилию больного и тираду Антоновой, врач ответил: «Знаю, знаю, вашему Платонову у нас делать нечего. Ходит он по ближним деревням, к самогону, что ли, принюхивается. Попал к нам по ошибке. Практически он здоров, его место на фронте. В ближайшие дни выпишем молодца. А что он там пишет или не пишет — не знаю. Что он вообще может писать?» — И врач презрительно фыркнул.

Теперь образ Платонова уже троился. Он казался краснощеким богатырем — где уж такому усидеть в пределах санатория. Ему нужен простор, развилок у дороги — пойдешь налево… направо пойдешь…

В голову полезла всякая чертовщина. Да знаю ли я Платонова? Чужая душа — потемки. Провел с человеком столько времени вместе, казалось, открылись друг другу со всех сторон, пуд соли съели вдвоем, а вот поди ж ты. Что ни говорите, а человек — такая загадка, другой раз и разгадывать тошно.

Дойдя в таких размышлениях чуть ли не до мизантропии, я решил взяться за дело самолично. Антонова, которую уже узнавали в санатории по голосу как «соблазненную и покинутую», достала телефон начальника санатория, соединила меня с ним. Я отрекомендовался по форме и подробно объяснил, кого ищу. Начальник оказался охотником до чтения, с непритворной радостью вспомнил рассказы Платонова в «Красной звезде», ахал, сокрушался — «как это я не знал, что это он у нас лечится и отдыхает», сказал, что сейчас же пошлет за ним и даст ему возможность говорить из своего кабинета. Просил позвонить через десять минут.

Через десять минут я узнал, что «их» неуловимый Платонов — двадцатисемилетний лейтенант-артиллерист, а писателя Андрея Платонова в санатории нет и не было.

Конечно, моя сотрудница получила свое. Но где же Платонов? С каждым часом этот вопрос все увеличивался в объеме, пока не стал огромным черным знаком тревоги: где Платонов?

И как только я полностью осознал драматизм неизвестности, на пороге моего кабинета-пенала без стука, наоборот, сильно рванув дверь, появился Андрей — загорелый, веселый, «как новенький».

— Где ты был, что ты делал, чудовище? — спросил я с грозным отчаянием.

«Чудовище», сконфуженно помотав своей жилистой шеей дровосека, подняло на меня серо-голубые глаза ребенка и с полным сознанием своей вины ответило:

— Я наступал…

Пока Антонова бессмысленно гонялась за ним по телефону, он находился в знакомом полку, на фронте, куда явился без командировки и продаттестата.

Я начал этот рассказ с сорок второго года, а между тем в году сорок шестом по улице Чехова, бывшей Малой Дмитровке, ходят и ходят взад и вперед два человека, у которых за плечами несколько лет военной дружбы. О чем они говорят? О том, что год неурожайный, о том, что на Западе злорадствуют недруги Советской страны, да еще и угрожают нам по-всякому. Послевоенное житье не было легким.

— Перетерпим, — уверенно сказал Платонов. Он смело и хорошо воевал, внутренне этим гордился и всем своим существом радовался нашей Победе.

Здесь я хочу сделать шаг в сторону, но не от сути рассказа.

Незадолго, нет, месяца за два-три до этого нашего разговора с Платоновым, вернулся из длительной командировки в США Симонов. Он рассказывал мне об отвратительной надежде американских реакционеров на голод в СССР — они спят и видят, как бы загнать нас в угол, поставить на колени. Он не открывал мне Америк. Все это мы с ним знали в Москве. Но он видел их напряженные лица, слышал их ненавидящие голоса, замечал их сияющие глаза, когда речь заходила о нашем неурожае.

Рассказывая, обычно сдержанный Симонов негодовал. Его поразила сама способность радоваться чужому горю, и это у вчерашних союзников. Я тогда ему сказал:

— Господи, о чем ты говоришь, чего хочешь от них? Ведь это белые, беляки! Окажись мы в их руках по-серьезному, — вырезали бы на наших спинах кровавые звезды, как шкуровцы в гражданскую войну. Все остальное — все их манифесты, хартии, декларации, ноты — прикрытие, колоссальная дезинформация. А на деле — классовая злоба! Только она и движет ими.

Я очень хорошо помню свои слова. Разумеется, и они не были открытием. Все это нам давно объяснил Ленин. Дело за тем, чтобы видеть истину его слов в мировых событиях каждого дня. Видишь мир сквозь учение Ленина, и тебе сразу становится ясной сущность происходящего. Сместилась точка зрения, и ты оказываешься в центре хаоса, а там все случается.

Мы часто рассуждали с Симоновым на эти темы и умозрительно и вполне предметно. Он тогда написал статью о своей поездке. Стихотворный же цикл «Друзья и враги» родился не сразу.

Обыкновенно летом он жил в Сухуми. Мы уже работали в «Литературной газете», я занимался там иностранным отделом и перед отъездом Симонова к морю напутствовал его:

— Если не напишешь там весь цикл, можешь не возвращаться.

Не мне бы говорить это такому работяге, каким знали Симонова, и не ему бы слушать это от такого лентяя, как я. Но правда жизни в нашем случае была сложнее — и трудолюб нуждался в дружеском посыле, а парадокс ленивца состоял в том, что он с юности работал, как каторжник.

Впрочем, если судить по одному памятному для меня диалогу, такое слово здесь не подходит.

Однажды был я вызван Фадеевым в Союз писателей поздно, к двенадцати часам ночи. Явился, увидел усталое лицо нашего генсека, раскрытые папки с бумагами на столе и не без иронии заметил:

— Александр Александрович, ну можно ли так? Вы мне напоминаете мучеников эпохи раннего христианства.

Фадеев очень внимательно посмотрел на меня и очень серьезно произнес:

— Странная аналогия! Почему тебе не пришли в голову титаны Возрождения? — И неожиданно расхохотался.

И трудяга Симонов работал не как мученик, и меня, лодыря, никто не заставлял не спать ночей дома над рукописями или корпеть в редакции до утра.

Есть тысяча способов, ничего не делая, заставлять других работать. Но есть еще и прекрасное чувство долга, которое вырабатывает в тебе «вторую натуру», а уж ей только дай интересное дело в руки!