За этими искусственными, нарочитыми оборотами угадывалась бойкая рука какого-нибудь виршеплета. Сочинителям подобного рода кое-кто из начальства усиленно подсказывал на разных этапах войны имена генералов, таких, как вполне заурядный Витгенштейн, для увенчания лаврами, и тогда на свет появлялись «народные песни» с намеренными искажениями «для верности тона»: «Был князь Ветьштитьштейн. Вступил в Париж, сделал Наполеону крыж».

Но сердце народное неподкупно, и в войсках гремело: «Приехал Кутузов бить французов».

Из действующей армии Батюшков пишет Гнедичу: «Скажи Крылову, что ему стыдно лениться: и в армии его басни все читают наизусть. Я часто их слышал на биваках с новым удовольствием».

Хочу отвлечься от картины, возникшей в моем воображении при редактировании последнего очерка Полякова. Слова Батюшкова о Крылове поразили меня и многое сказали о реальном литературном процессе той эпохи.

Мы говорим «классика» и часто обозначаем этим понятием нечто академическое, олимпийское, чуть ли не надзвездное и будто бы противостоящее злобе дня. Между тем русская классическая литература была более злободневной, чем газеты или императорские рескрипты. В ней бился пульс времени. Она чутко, даже если и иносказательно, отзывалась на события времени.

Батюшков упрекает Крылова в лености, пишет об успехе его басен на фронте совсем так же, как и нам приходится иногда сожалеть о творческой паузе у любимого писателя.

Но Батюшков был не совсем прав. Крылов потрудился в ту пору немало, и влияние сделанного им было огромно. Его басни вторгаются в самые насущные проблемы ведения войны, изобличают, советуют, требуют.

«Раздел», например, негодующе указывает на генеральские распри в «главной квартире» и предлагает «общую беду встречать дружней».

«Кот и повар» ратует за назначение Кутузова главнокомандующим, хотя царь того не желал. Крыловские афоризмы в списках доходили до читающего общества, повторялись тысячью уст и, бесспорно, помогли призванию Кутузова на пост военного вождя российских сил.

В «Вороне и курице» Крылов смело оправдывал приказ фельдмаршала: «И на погибель им Москву оставил».

А уж о басне «Волк на псарне» и говорить нечего. Ее знала вся армия. А однажды — и этот факт, кажется, малоизвестен — эту басню прочитал сам Кутузов перед строем прибывшей под его команду резервной дивизии.

«Ты сер, а я, приятель, сед!» — громко выкрикнул главнокомандующий и, на этих словах неторопливо сняв белую фуражку, провел рукой по своим сединам.

Из груди солдат и офицеров вырвалось слитное громовое «ура!». И долго еще в армии шла молва о том, как Кутузов читал басню Крылова.

Широко, как я уже сказал, пошли в армии песни Ф. Глинки. В припеве его марша «Мы вперед-вперед, ребята, с богом, верой и штыком» вдруг не оказалось царя. Редкое происшествие по тем временам. Но песню пели, в разных полках на разные мотивы, вскоре, она возникла заново — на маршевый лад, под нее ходили строем, и в тот вечер, когда я заканчивал редактуру последнего очерка Полякова, мне казалось: оркестр с серебряными трубами отбивал именно ее бравурный ритм.

И какой же лихой вид имела эта колонна. Ведь дал же бог талант русскому солдату! Идет тысячи верст и еще через какие топи, горы и реки, а посмотреть на него, когда вступит в селенье или встретит начальство, — точно сейчас из бани вышел. В мгновенье ока строй выровняется, приосанится, так и жжет глазами…

Рокотали трубы, пели фанфары, заливались флейты, тоненько звякал трензель, отдуваясь, рявкал геликонбас, вздымались конские хвосты на изукрашенном бунчуке, впереди музыкантов «давал шаг», вертел булавой тамбурмажор саженного роста. (Правда, в те времена полковые оркестры состояли лишь из больших и малых барабанов, флейт и рожков, но не будем безжалостны к воображению.) Вслед за оркестром, как на «высочайшем смотру», слитной колонной, церемониальным шагом шел Нарвский мушкетерский полк во главе со своим командиром полковником Воронцовым.

Полк проходил, склонив свое старое знамя, овеянное славой двенадцатого года, перед героической дивизией потомков. Ее подвиги не затмили мужества предков. Они превзошли его длительным напряжением нравственных и физических сил в современном бою, массовым героизмом, отвагой свободных людей, защищавших Советскую землю.

Рассыпают дробь барабаны, играет оркестр. В блеске солнца, в грохочущем обвале старинного марша идет Нарвский мушкетерский полк, отдавая воинские почести дивизии Социалистического государства. Она взяла из прошлого и воронцовское Наставление как составную часть традиций русской военной силы и весь огромный арсенал опыта Красной Армии как слагаемые советской военной доктрины.

Офицеры-нарвцы в парадных мундирах и киверах салютуют шпагами, солнечные лучи пробегают по обнаженным клинкам. Правофланговые солдаты глядят прямо перед собой, держа направление, а остальные в шеренгах после команды «равнение направо» не отрывают глаз от строя дивизии. И вдруг, нарушая ряды, мушкетеры бросаются к бойцам Галицкого. Что тут началось! Прошлое горе и новая беда, былая радость и вечная надежда, старое благословенье и новая вера — все тут делилось пополам. Воины двух эпох смешались, сошлись в дружеском объятии.

И мой Саша Поляков обнимается с рослым мушкетером… Вот что померещилось мне поздним вечером в редакции над рукописью друга. И, перебирая в сознании обрывки увиденных картин, я все еще вижу, как командир Нарвского полка, не оборачиваясь, шагает все дальше и дальше, может быть, и не подозревая о том, что происходит за его спиной.

Так он дошагал до высоких сановных степеней в Российской империи, верно служил царю, стал наместником Крыма и Кавказа, оказался даровитым администратором, ему и до сих пор стоит памятник в Одессе.

Читаем Наставление… И ясно ощущаем, как обогнало оно порядки, заведенные в русской армии гатчинской школой.

Крайне интересно то место, где говорится о вреде разницы между поведением офицера в дни затишья на войне и во время жарких боевых действий. Наставление дает исчерпывающие указания по этому поводу.

«В некоторых полках есть постыдное заведение, что офицеры и ротные командиры в спокойное время строги и взыскательны, а в войне слабы и в команде своих подчиненных нерешительны. Ничего нет хуже таковых офицеров; они могут казаться хорошими на парадах, на учениях, но для настоящей службы их терпеть в полку не должно».

Необыкновенно ясно сказано далее об отношении офицера к солдатам и о чести офицерского звания:

«Господам офицерам, особливо ротным командирам, в сражении крепко и прилежно замечать, кто из нижних чинов больше отличается храбростью, духом твердости и порядка, таковых долг есть высшего начальника скорее производить в чины, ибо корпус офицеров всегда выигрывает получением настоящего храброго офицера, из какого бы рода он ни был.

Всякий унтер-офицер и всякий солдат да будет уверен, что за действительное перед прочими отлично и заслугу в трудном положении, как-то: за удержание бегущих и обращение паки их на неприятеля, за умение сохранить в команде своей настоящий дух твердости и бодрости в самой большой опасности — он будет произведен и тем откроет себе дорогу к чинам и почестям, для чего тем больше должен он и в поведении своем быть отличен. С другой же стороны, непременная обязанность есть всех офицеров непослушного или трусливого унтер-офицера или солдата, ежели тут же для примера прочим его не закололи, тотчас после дела представить в полк к суду с свидетелями его преступления, дабы без потери времени по закону смертию его наказать было можно».

Есть все основания утверждать, что Наставление не было у Воронцова просто декларацией. Забегая вперед, проиллюстрирую это утверждение красноречивым примером. После разгрома наполеоновской армии Воронцов командовал русским корпусом, размещенным во французских пределах. Потери в ходе войны настолько поубавили и без того малое число грамотных нижних чинов, что на должность унтер-офицеров и фельдфебелей назначались солдаты, не умеющие ни читать, ни писать.