– Ты волшебница, – нежно просипел тощий боцман, которого тоже звали Геной, классически окосевший после первого же стопаря. – Ты самая лучшая…

– Помните, Оля, что я вам говорил по дороге? – засмеялся Роман. – Видите, я не одинок в своем мнении, следовательно, я прав.

– Ладно, ребята, думайте, что хотите, – я выбралась из-за стола, – а мне пора на кухню, посмотреть, что там со следующим творится?

Как оказалось, поторопилась, минут десять пирогу еще следовало посидеть в духовке. Я закурила, глядя в почти полную темноту, свалившуюся на мир. На небе уже появились звезды, но свет из дверей кают-компании мешал увидеть их как следует. Ничего, подумала я, еще разгляжу, будет у меня время полюбоваться вами как следует.

За столом второй пирог уже не вызвал прежнего восторга, то есть восторг был, но его интенсивность заметно ослабела. Боцман Гена уже ничего не соображал, только регулярно вздыхал, глядя на меня мутными влюбленными глазами:

– Ты самая лучшая…

Юрик, которому, по моим наблюдениям, становилось хорошо от одного лишь запаха спиртного, перестал выглядеть букой, заулыбался и расцвел. Тихий Коля остался таким же тихим, а капитану, похоже, нужно было не меньше половины ведра, чтобы дойти до кондиции. Мужики расслабились, их речь свободно текла, не сдерживаемая приличиями и присутствием городской дамочки. Им было хорошо в своей привычной, теплой, крепко спитой компании. Я им на фиг уже не требовалась, поэтому внимательно посмотрела на Романа.

– Не пора, Рома, собачку выгуливать?

Он, как мне показалось, не без удовольствия оставил общество собратьев по полу. Выбравшись наружу, сходил в каюту, принес себе сапоги и ватник, а мне – раздобытую неизвестно где меховую куртку. Потом забрался наверх, стащил с надстройки несчастного кобеля, ухватив его поперек пуза. Впрочем, кобель не производил впечатления обиженного судьбой. Он радостно скакал и вертелся, изо всех сил размахивая хвостом и пытаясь облизать не только хозяина, которому по определению приходилось страдать, но и меня заодно.

– Наконец-то, я уже еле терплю, – сквозь зубы процедил он.

Предосторожность не сработала, ибо в этот самый момент к нам причалил жизнерадостный Юрик. Он остолбенел, прислушался к себе, потом подозрительно осведомился:

– Ром-ма! Я уже доп-пился до зеленых чертей?

– Где ты их увидел? – засмеялся Роман, натягивая бродни.

– Ф-форд что-то сказал? Или мне померещилось?

– Не померещилось, а послышалось, – фыркнул Роман, подтягивая кобеля поближе к себе, потому что тот уже начал порыкивать на Юрика.

– А в-вы куд-да?

– С собакой гулять, – спокойно ответил Роман.

– Я с вам-ми? – неуверенно попросился Юрик.

– Иди лучше к мужикам, – приказал Роман.

– К-как ск-кажешь! – Юрик отдал ему честь, развернулся и, покачиваясь, побрел, куда велели.

Мы отправились на корму, Роман сунул мне в руки поводок, я погладила пса.

– Молчи пока!

Пес рявкнул напоследок и заткнулся, сосредоточенно наблюдая за хозяином. Роман подтянул лодку, болтавшуюся за кормой, к борту. Кобель пролез под поручнем и лихо сиганул вниз. Мне пришлось осторожно перелезать через поручень, выворачивая ступню, аккуратно становиться на узкий борт. Только после этих манипуляций я смогла рухнуть в лодку. Роман отвязал трос, оттолкнулся от борта и начал возиться с мотором.

Лодку отнесло от судна, непроглядная тьма безжалостно проглотила нас со всеми потрохами, и единственное, что осталось существовать в этом мире, кроме наших ощущений – дверь в кают-компанию. Ее желтая щель в полном мраке казалась приоткрытой дверью в иной мир, впрочем, ничем иным она и не была. Я потеряла ориентацию в пространстве и перестала соображать, где берег, в какой стороне. Роман же, видимо, точно знал, где он, потому что, наконец, раза три подряд сосредоточенно дернув веревку, победил мотор, и, решительно повернув руль, направил куда-то нос лодки. Довольно быстро я убедилась в своих подозрениях, потому что мы на полном ходу врезались в прибрежный песок.

Едва Роман сбросил газ, как кобель пулей вылетел на берег, резво проплюхав в полной тьме по воде. Еще некоторое время было слышно, как он цокает когтями по галечному пляжу, но вскоре наступила глубокая, не оскверняемая ни звуком, ни шорохом тишина. Я боялась пошевелиться, мне казалось, что тишину такой силы и мощи нельзя ничем нарушать. Звезды, чистые и ясные, висели прямо над головой, вызывая тоску, которую ничем нельзя было утолить. Мне безумно хотелось туда, к ним, но это непостижимо дурацкое желание было совершенным в своей неисполнимости. Осознавая всю глупость своей страсти, я, тем не менее, всю жизнь не могла, не желала смириться с невозможностью встречи со звездами.

Я глядела вверх, впитывая в себя холодную красоту их света, пока у меня намертво не затекла шея. Поворочав ею, обнаружила, что глаза привыкли к темноте и могут разглядеть сосновый бор на берегу, как черное пятно на звездном фоне. Оторвавшись от тоскливого созерцания неба, я вспомнила, что не одна в лодке. Едва заметный на фоне освещаемой только звездами воды контур Романа на корме… похоже, тоже смотрит наверх. Интересно, а что он думает про звездное небо? Спросить? Страшно нарушить его сосредоточенность и звенящую тишину вокруг…

Отдаленный собачий вопль разрушил все очарование ночи, лишив ее завораживающей отстраненности. Я вздохнула, прислушиваясь к приближающемуся лаю кобеля. Не буду я Романа ни о чем спрашивать, пусть чувствует, что хочет, иначе придется в порядке ответной любезности рассказывать о своем, а мне не хотелось. Наверное, он испытывал что-то в этом же духе, потому что тоже молчал. Снова послышался плеск воды под собачьими лапами, тяжелое дыхание запыхавшегося животного. Вот он остановился, попытался хлебнуть воды, сердито отфыркался, наконец, его передние лапы оказались на борту рядом со мной, он оттолкнулся от дна и запрыгнул в лодку.

– Отряхиваться подальше от меня, – решительно заявила я.

– И от меня тоже, – голос Романа прозвучал намного решительней моего.

– Очень интересно, – заметил Форд, – мне что теперь, до судна, что ли, сидеть мокрым?

– Терпи, раз говоришь, как человек, – невозмутимо ответил Роман, дергая мотор. На этот раз тот завелся сразу же. Форд не удержался и все-таки слегка стряхнул с себя воду, не в полную силу, и на том спасибо.

На судне мы тихо и незаметно прошли мимо двери в иной мир, сквозь щель в которую доносился шум спотыкающейся, но горячей беседы. На камбузе я разыскала миску, плеснула в нее вчерашней ухи и сунула Форду. Кобель не задержал нас надолго, яростно хлюпая, в момент очистил миску. Старательно облизав мокрую морду, он весело бросил мне:

– Спасибо!

Роман, усмехнувшись, повел его в рубку. Я закурила, глядя на отражение темноты в воде, на темноту над водой, пытаясь понять, чем они отличаются друг от друга, но не успела, вернулся Роман.

– Ну что, спать пойдем или допивать?

– Ни в коем случае, – перекосилась я. – Спать!

В каюте Роман включил лампу и вышел. Я забралась под прокуренное одеяло, предаваясь размышлениям о том, не вытащить ли мне из рюкзака свой хилый спальничек с его привычным, родным запахом или все же полениться? Вернувшийся Роман погасил свет, завалился на полку подо мной. Немного помолчав, тихо заметил:

– Боюсь, мужики еще полночи будут колобродить… Или вас это не смущает?

– Привычное дело, – лаконично отозвалась я и замолкла.

В душной темноте каюты я прислушивалась к ровному дыханию Романа, ощущая его близость. Но вдруг звездное небо разверзлось вокруг меня, поглотив меня целиком, всосав в себя, как безжалостный пылесос, маленькую чувствующую пылинку из моего привычного мира…

Я с ужасом обнаружила перед носом тарелку с горой еды. Кошмар! Такое может присниться только в самом страшном сне! Полная тарелка на завтрак… Желудок свернулся улиткой в приступе яростного протеста, физиономия непроизвольно скривилась в мучительной гримасе.