— Беги к Арсентьичу, — сказал мне Гриша, — пускай он приготовляет бочку для воды. Бочку пусть подставит под форточку. Мы ему прямо в форточку воду подадим.

Я побежал.

Арсентьич, прищурив один глаз от назойливого дыма папироски, со скрипом вертел ручку мясорубки, пихая в ее раструб темные куски медвежатины. Мрачный, нахмуренный Стремоухов сидел в углу кухни на ящике и медленно чистил картошку.

— Арсентьич! — закричал я, вбегая на кухню, — давайте бочку! Сейчас будет вам водопровод!

Не переставая крутить мясорубку, Арсентьич недоверчиво посмотрел на меня и сказал:

— Какую там еще бочку? Некогда мне с вашими затеями. Уже двенадцатый час, а у меня еще картошка не начищена. — Он со злобой быстро взглянул на Стремоухова и еще быстрее завертел ручку.

— Ну, тогда я сам сделаю, — сказал я.

Большая двенадцативедерная бочка для запасов снега и льда стояла у нас в коридоре, рядом с кухней. Каждый день дежурные набивали снегом или льдом полный куб в плите и наколачивали бочку, чтобы у повара всегда был под руками «полуфабрикат» воды.

Сейчас в бочке лежало несколько больших глыб белого скользкого льда. Я поспешно вытащил их и выбросил на улицу, ополоснул бочку и подкатил ее к кухонному окну, в котором была проделана форточка.

Не успел я подкатить бочку к окну, как снаружи в стекло забарабанил Гриша Быстров. Он что-то кричал, нетерпеливо размахивая руками. Я поспешно отворил форточку.

— Бочку скорей давай! — закричал Гриша. — Уж магистраль подводим! — И он отбежал от окна. Потом он появился вместе с Васей. Они пятились, ежеминутно оборачиваясь, и осторожно разматывали плоскую ленту еще пустого пожарного рукава.

— Как раз! — закричал Вася. — Хватает прямо в обрез! Прелестно! Включай магистраль!

Гриша опять исчез, а Вася остался у окна, держа конец рукава и озабоченно глядя куда-то в сторону, где, наверное, Гриша включал «магистраль».

— Тряпкой замотай! — вдруг закричал Вася. — Да не эту, не эту! Попробуй переставить! Выпрями колено!

Стоя на кухне под форточкой, я с интересом следил, как меняется выражение Васиного лица. Сначала оно изображало заботу и беспокойство: наверное, Гриша сделает что-нибудь не так, потом — досаду, что Гриша действительно что-то путает, потом — одобрение: Гриша исправил свою ошибку, потом любопытство: получится или не получится? И наконец лицо расплылось в широкую улыбку.

— Идет! — заорал Вася. Он просунул ко мне на кухню через форточку конец рукава. Арсентьич перестал вертеть свою мясорубку и тоже подошел к окну.

Брезентовый рукав будто ожил. Он начал пухнуть, шевелиться, все складочки на нем разгладились; из плоского, как лента, он стал круглым, словно труба. И вот наконец в бочку из разлохмаченного конца рукава потекла вода, — сначала она текла тоненькой прерывистой струйкой, и вдруг толчком ударила струя толщиной в руку.

— Эх, в рот те шило! — захохотал Арсентьич. — Вот это фокус!

Он схватил со стола кружку, подставил ее под весело падающую воду и, наполнив до краев, с наслаждением начал пить, мотая головой и крякая.

— Сладкая, — сказал он, переводя дух, — горная.

В кухню вбежали Гриша и Вася. Они бросились к бочке.

— В десять минут накачает! — закричал Вася, заглядывая в бочку. — Вода-то какая! Прямо ситро!

Арсентьич вдруг забеспокоился:

— А как же, если ее надо остановить? Если довольно? Ведь этак она и затопить нас может! Крана-то никакого ведь нет?

— А зачем же кран? — засмеялся Гриша. — Как довольно вам воды, — просто взяли и вышвырнули конец из форточки.

Вода и будет уходить в снег. А как опять понадобилось — опять протянули рукав в форточку. Вот и все.

— А ведь верно, можно и без крана, — с удивлением сказал Арсентьич. — Ну, молодцы. Сделаю вам за это квас с изюмом. Так уж и быть..

Вечером этого дня мы, по обыкновению, сидели на крыльце бани. Бухта была уже какая-то серая, мокрая, а за мысом Дунди виднелись широкие черные разводья и полыньи.

— Вот жизнь настала, — медленно говорил Романтиков, — прямо, хоть не уезжай отсюда. Ну чем не Ленинград? Электричество есть. Телефон есть. Водопровод есть. Все коммунальные услуги.

— Мы еще с Васей в баню проведем водопровод, — проговорил Гриша Быстров. — И устроим душ. Вот увидите.

— А трамвай вы с Васей можете устроить? До Рубини и обратно чтобы ходил, — сказал Боря Линев. — А то без трамвая как-то скучно.

Вася Гуткин укоризненно покачал головой.

— Трамвай это уж по твоей части. Сам можешь устроить. Запряг две нарты — вот тебе и трамвай. На одну нарту повесил табличку: «Маршрут № 1. Обсерватория — Рубини-Рок». На другую: «Маршрут № 2. Салотопка — мыс Маркама». И дела-то всего на полчаса.

— Разве, верно, устроить такую штуку? — усмехнулся Боря Линев. — Только тогда уж и светофоры надо повесить на айсбергах, чтобы все было честь-честью.

К крыльцу медленно подошел Наумыч, шапкой смел сор со ступеньки, грузно сел.

— Наумычу мы дадим почетный билет с правом входа через переднюю площадку, — весело сказал Боря Линев. — А Желтобрюха контролером назначим.

— Желтобрюх на колбасе пусть катается. А то какой же трамвай, если без колбасника? — сказал Леня Соболев.

Наумыч молча слушал наш разговор, потом усмехнулся и медленно проговорил:

— Так, так. Мечтайте, мечтайте. Может, что-нибудь нам и пригодится. Может, что-нибудь на будущий год и сделаем.

— Как на будущий год? — удивился Вася Гуткин. — При чем тут будущий год? На будущий год об эту пору мы уже будем по Крыму в белых штанах этакими кренделями расхаживать.

Наумыч опять усмехнулся.

— Отложить, Вася, белые штаны-то придется. Вместо Крыма-то еще годик по острову Гукера походишь.

— Чего вы? — с испугом сказал я. — Чего это вы, Наумыч?

Все притихли, с удивлением глядя на Наумыча. А он затянулся папироской, пустил через ноздри дым и прищурившись посмотрел вдаль.

— А на вторую зимовку не хотите? — тихо сказал он.

— Нет, не хотим, — быстро ответил Вася Гуткин. — Конечно, не хотим.

— Ага, значит, не хотите, — кивнул головой Наумыч. — Так. Ну и не хотите себе на здоровье.

Он замолчал, все так же задумчиво поглядывая на бледный далекий закат.

— Что за чорт! — тревожно проговорил Боря Линев и завозился на месте. — Наумыч, не томи ты, пожалуйста. Чего ты? При чем тут вторая зимовка? — Боря растерянно посмотрел на нас. — Из Москвы, что ли, чего получил?

— Да, получил, — все так же спокойно, не глядя на нас, проговорил Наумыч. — Получил кое-что.

— Ну? — крикнуло сразу несколько голосов.

— Ну, и ничего. Остаемся на вторую зимовку.

На крыльце воцарилась тишина. Желтобрюх поспешно вытащил из кармана папироску, закурил, жадно глотнул дым.

— Шутите, — растерянно сказал он, глядя на Наумыча умоляющими глазами. — Не может быть….

— Конечно, шутит! — закричал Гриша Быстров с фальшивой веселостью. — Шутит! Шутит!

Наумыч пожал плечами, медленно достал из кармана телеграфный бланк, исписанный косым почерком радиста, и помахал в воздухе.

— Шутки плохие, — сказал он, пряча телеграмму обратно в карман. — Это называется — палкой по лбу пошутил, — напугал до смерти.

— Так вы серьезно?

— Вот пеньки какие, — с досадой сказал Наумыч. — Ну, что же мне, божиться, что ли, прикажете?

И мы сразу поняли, что Наумыч не шутит. Все задвигались, заговорили, загалдели, повскакали с мест, окружили Наумыча, который все так же спокойно сидел на ступеньке, крепко упершись в колени широкими руками.

— Все остаемся?

— Как же мы можем остаться? Нам мяса не хватит!

— И дров не хватит!

— И угля!

Вася Гуткин даже схватил Наумыча за руку.

— Да говорите же что-нибудь!

Наумыч улыбнулся.

— Вы же слова мне сказать не даете, — загалдели, как грачи.

— Тише, ребята! — свирепо закричал Боря Линев. — Дайте человеку высказаться!

— Все остаемся? — поспешно спросил Ромашников.

— Нет, не все, — загадочно ответил Наумыч. — Не все. Конечно, и дров, и угля, и мяса хватило бы для всех еще на целый год. Да только зачем же нам всем оставаться? Половину людей мы свободно можем домой отправить.