— Оно, собственно говоря, и правильно, ребята. Ну, чего тут за один год можно сделать? Только успеешь привыкнуть, присмотреться, глядишь — уезжать нужно.

— Верно, — подхватил Вася Гуткин, — правильно говоришь! Что же мы приехали сюда — сосунками, мальчишками! Теперь только во вкус-то и вошли. Вот на будущее лето мы уж покажем, как надо Арктику осваивать.

— Базы везде за ночь устроим! — закричал Желтобрюх. — На трех упряжках по всему острову разъезжать будем.

— Если бы за ночь немножко подучить народ, — робко сказал Ромашников, — можно было бы временные метеорологические пункты поставить на ледниках или, например, на Скот-Кельти, на Альджере. Это очень интересные наблюдения. А жить в палатках многие уже научились, так что устроить это было бы не трудно.

Наумыч посмеиваясь долго молча слушал наши разговоры, потом снова вытащил из кармана радиограмму и, как бы от нечего делать, принялся ее перечитывать.

— Прочтите хоть, что там написано-то, — сказал я. — Уж раз остаемся, то хоть бы узнать почему и как.

— Прочесть разве, правда? — сказал Наумыч. — Ну, слушайте. — Он откашлялся и медленно, равнодушным голосом стал читать: «Земля Франца-Иосифа Руденко. К вам выходит из Архангельска промысловый бот «Ленсовет», на борту которого находится пилот Волосов и борт-механик Твердынский. Приготовьте сдать им все лётное имущество — самолеты, горючее, снаряжение. Шорохов отстранен от работы. Середине августа вас сменит новая зимовка на ледоколе «Таймыр». Привет всем товарищам».Наумыч аккуратно сложил телеграмму и спрятал в карман. Все сидели молча, вытаращив глаза и ничего не понимая.

Наумыч посмотрел на наши глупые морды и принялся хохотать. Он весь сотрясался от хохота, хлопал себя по коленкам, сгибался в три погибели, на глазах у него блестели слезы.

— Ой, умру! — стонал он. — Нет, невозможно! Ну разыграл! Ну купил!

Снова на крыльце поднялся настоящий содом.

— Змея подколодная! — орал Боря Линев, тиская и пихая Наумыча в бока. — Бить его смертным боем!

А Наумыч хохотал пуще прежнего, он просто повалился на крыльцо, и мы с хохотом и криками долго молотили кулаками по огромной, гудящей, как бочка, его спине.

— Сдаюсь! — взмолился он наконец. — Сдаюсь. Вы мне все почки отобьете.

Он сел, несколько раз глубоко вздохнул, вытер платком лицо, помотал головой.

— Хорошие вы все ребята, — сказал он отдуваясь. — Я вас испытать хотел. Думаю — научились чему-нибудь, сдружились мои хлопцы или нет? Теперь вижу — год даром не пропал. Ничего, хлопцы, не горюйте. Отдохнем годик на Большой Земле, а потом всем кошем куда-нибудь на Северную Землю закатимся годика на три. Мы уж теперь ученые, бывалые люди. Уж знаем, как надо жить на зимовке. Так поедем на Северную Землю, или нет?

— Поедем! — заорали мы. — Всем скопом! На три года!

У старого дома звонко ударил колокол.

— Ну, а теперь ужинать, — посмеиваясь сказал Наумыч. — К ужину Арсентьич квас какой-то особый соорудил.

Все шумно, толпой поднялись с крыльца.

— Ну, а я-то кем же на Северную Землю поеду? — спросил Ромашников. — Служителем, или все-таки метеорологом?

— Старшим метеорологом, — серьезно ответил Наумыч. — Только чтобы за год в Ленинграде непременно научился: стрелять, бегать на лыжах, плавать, грести, стирать, шить, топить баню, колоть дрова, ходить под парусами. А так не возьму.

— Ну, что ж, — грустно сказал Ромашников, — придется, видно, учиться на старости лет. На нашей улице как раз и тир есть. Недалеко ходить будет.

Глава двенадцатая

Люди с Большой земли

В середине июля пронеслась над Землей Франца-Иосифа полоса ураганных штормов. Ветер взломал и выгнал весь лед из нашей бухты. Огромные айсберги, как ледоколы, проплывая проливом Меллениуса, крошили толстые льдины, мяли их и распихивали.

И перед нашими домами снова, как год назад, уже ходили пенные волны, и чайки с тонким криком падали до самой волны и боком улетали по ветру.

Уже совсем стаял снег, и в расщелинах черных базальтовых утесов зацвела скромная бледная камнеломка, и рыжие, красные, ярко-желтые мхи цветными пятнами разукрасили неприступные обрывы Рубини.

Давно уже круглые сутки не заходило над нашей землей солнце. Теперь на целых четыре месяца оно ни на один миг не уйдет от нас, как бы вознаграждая за то, что четыре месяца оно не показывалось к нам ни на одну минуту.

И как в полярную ночь трудно было сначала привыкнуть к вечному мраку, так и теперь, в полярный день, было удивительно и странно и в полночь, и в два часа ночи, и в три видеть на небе солнце.

Но и к солнцу мы привыкли так же быстро, как быстро полгода назад от него отвыкли. Даже стал надоедать этот постоянный яркий свет, и мы начали потихоньку грустить о ночной темноте.

И вот однажды я устроил у себя в комнате «праздник ночи».

Я тщательно завесил свое окошко так, что в комнате стало совершенно темно, зажег нарочно керосиновую лампу и пригласил к себе друзей.

Лампа горела желтым тусклым светом, в комнате сделалось сразу душно, тоскливо, и, посидев «ночью» с четверть часа, мы сорвали с окна занавеску, задули лампу, распахнули форточку, и в комнату снова ворвался солнечный свет, птичьи голоса и глухой немолчный шум темного моря.

Нет, день все-таки лучше, чем ночь!

Теперь постоянно, то на моторном катере, то просто на лодках, а то на легком паруснике, с утра до вечера мы плавали по бухте и по проливам, охотились на птиц, составляли ледовые карты.

С нетерпением ждали мы новых вестей о «Ленсовете», о первых людях с Большой Земли. Но дни проходили за днями, а «Ленсовет» словно провалился сквозь землю. О «Ленсовете» не было ни слуху ни духу.

Каждый вечер, собираясь вместе, мы подолгу разговаривали о новом летчике и борт-механике, мечтали, как мы будем их встречать, и даже пытались представить, какие они из себя. Каждый представлял по-разному.

Один думал, что летчик обязательно молодой, высокий, сухощавый, другой, напротив, уверял, что он окажется низеньким, краснолицым человечком с огромной лысиной и свисающими вниз усами. Третий представлял себе летчика широкоплечим детиной, увальнем, заросшим до глаз бородой.

— По фамилии видно, что с бородой! Как же может быть — Волосов и вдруг без бороды?

Четвертый уверял, что у летчика маленькие усики и что он обязательно должен хорошо играть на рояле.

Борт-механик не вызывал особых споров. Все сразу сошлись на одном: борт-механик — широкоплечий, длиннорукий, уже в летах человек.

И часто теперь но утрам, когда все уже сидели в кают-компании за завтраком, входил кто-нибудь из запоздавших и ни с того ни с сего вдруг говорил:

— Нет, я передумал. Он не рыжий. Он брюнет. И подстрижен ежиком.

И все уже знали, кто это он, и никто даже не спрашивал. Он — это, конечно, новый летчик.

Или:

— Сегодня их обоих во сне видал. Летчик совсем такой, как Желтобрюх говорит.

И опять все сразу себе представляли, каким приснился летчик, потому что все знали, что Желтобрюхов летчик с бородой.

И вот вдруг, утром на триста пятый день нашей одинокой жизни, радист Рино принял радио с «Ленсовета».

«Проходы к бухте со всех сторон забиты непроходимым льдом, — радировал капитан зверобойного судна. — Пробиться к вам не можем. Летчика и механика высаживаем южном берегу Скот-Кельти. Идите сейчас же на катере к кромке льда заберите летчиков. Привет. Капитан Михеев».Невообразимая суматоха поднялась на зимовке. Все выскочили из домов и в бинокли и просто так, прикрывая рукой глаза от солнца, уставились на Скот-Кельти.

Но остров был совершенно пустынный. Никого на берегу не было.

А Редкозубов уже возился на катере, гремел бидонами, поспешно навешивал руль, потом сбегал в ангар к водрузил на корме катера большой красный флаг. Настоящий кормовой флаг советского флота.