Поиск
Не уходи, не спев одну сначала
Моей душе, которая, в земной
Идущая личине, так устала!»
112
«Любовь, в душе беседуя со мной»,[563] —
Запел он так отрадно, что отрада
И до сих пор звенит во мне струной.
115
Мой вождь, и я, и душ блаженных стадо
Так радостно ловили каждый звук,
Что лучшего, казалось, нам не надо.
118
Мы напряженно слушали, но вдруг
Величественный старец[564] крикнул строго:
«Как, мешкотные души? Вам досуг
121
Вот так стоять, когда вас ждет дорога?
Спешите в гору, чтоб очистить взор
От шелухи, для лицезренья бога».
124
Как голуби, клюя зерно иль сор,
Толпятся, молчаливые, без счета,
Прервав свой горделивый разговор,
127
Но, если вдруг их испугает что-то,
Тотчас бросают корм и прочь спешат,
Затем что поважней у них забота, —
130
Так, видел я, неопытный отряд,
Бросая песнь, спешил к пяте обрыва,
Как человек, идущий наугад;
133
Была и наша поступь тороплива.

Песнь третья

У подножия горы Чистилища — Умершие под церковным отлучением
1
В то время как внезапная тревога
Гнала их россыпью к подножью скал,
Где правда нас испытывает строго,
4
Я верного вождя не покидал:
Куда б я устремился, одинокий?
Кто путь бы мне к вершине указал?
7
Я чувствовал его самоупреки.[565]
О совесть тех, кто праведен и благ,
Тебе и малый грех — укол жестокий!
10
Когда от спешки он избавил шаг,
Которая в движеньях неприглядна,
Мой ум, который все не мог никак
13
Расшириться, опять раскрылся жадно,
И я глаза возвел перед стеной,
От моря к небу взнесшейся громадно.
16
Свет солнца, багровевшего за мной,
Ломался впереди меня, покорный
Преграде тела, для него сплошной.
19
Я оглянулся с дрожью непритворной,
Боясь, что брошен, — у моих лишь ног
Перед собою видя землю черной.
22
И пестун мой: «Ты ль это думать мог? —
Сказал, ко мне всей грудью обращенный. —
Ведь я с тобой, и ты не одинок.
25
Теперь уж вечер там, где, погребенный,
Почиет прах, мою кидавший тень,
Неаполю Брундузием врученный.[566]
28
И если я не затмеваю день,
Дивись не больше, чем кругам небесным:
Луч, не затмясь, проходит сквозь их сень.
31
Но стуже, зною и скорбям телесным
Подвержены и наши существа
Могуществом, в путях своих безвестным.
34
Поистине безумные слова —
Что постижима разумом стихия
Единого в трех лицах естества!
37
О род людской, с тебя довольно quia;[567]
Будь все открыто для очей твоих,
То не должна бы и рождать Мария.
40
Ты[568] видел жажду тщетную таких,
Которые бы жажду утолили,
Навеки мукой ставшую для них.
43
Средь них Платон и Аристотель были
И многие». И взор потупил он
И смолк, и горечь губы затаили.
46
Уже пред нами вырос горный склон,
Стеной такой обрывистой и строгой,
Что самый ловкий был бы устрашен.
49
Какой бы дикой ни идти дорогой
От Лериче к Турбии,[569] худший путь
В сравненье был бы лестницей пологой.
52
«Как знать, не ниже ль круча где-нибудь, —
Сказал, остановившись, мой вожатый, —
Чтоб мог бескрылый на нее шагнуть?»
вернуться

563

«Любовь, в душе беседуя со мной» — Так начинается одна из канцон Данте, открывающая собою третий трактат «Пира».

вернуться

564

Величественный старец — Катон.

вернуться

565

Его самоупреки — в том, что он остановился послушать пение Каселлы.

вернуться

566

По повелению императора Августа тело Вергилия, умершего (19 г. до н. э.) в Брундузии (Бриндизи), было перенесено в Неаполь и там погребено. Когда в Чистилище раннее утро, в Неаполе — вечер.

вернуться

567

Quia — латинское слово, означающее «потому что», а в средние века применявшееся также в смысле quod («что»). Схоластическая наука, следуя Аристотелю, различала двоякого рода знание: scire quia — знание существующего и scire propter quid — знание причин существующего. Вергилий советует людям довольствоваться первого рода знанием, не вникая в причины того, что есть.

вернуться

568

Ты — то есть «род людской» (ст. 37).

вернуться

569

Замок Лéриче и местечко Турбúя — крайние точки, восточная и западная, гористого побережья Лигурийского моря.

Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: