«Так вот,- продолжает полковник,- тут в тридцати с лишним километрах, под местечком Кроблец, есть какой-то пропускной питомник для животных, что ли. Для цирковых? Ну, не важно. И мы уж до них вчера сквозь всю эту канонаду достучались. И представь, младший лейтенант, на Бертино счастье, у них в наличии имеется бегемот!»

Я вдруг понял, куда клонит командир полка. И видимо, на лице моем застыло такое изображение, что он подошел ко мне, и то ли потрепал меня ободряюще, то ли вообще полуобнял…

А потом сказал серьезно так: «Пойми, младший лейтенант! Нет у меня сейчас людей для бегемотской этой операции. Мне к завтрашнему вечеру необходимо очистить пригород совсем, чтобы выйти на другой плацдарм. К речушке этой. И так мы уже отстаем от соседей… Но если хочешь - говорю тебе как офицер офицеру - протащить эту проклятую Берту целых тридцать километров среди пальбы, бомбежек и перестрелки - задача совсем не из простых! И тебе никто не позавидует, даже из вояк бывалых…»

Тут меня взорвало - да что в самом деле за шутки за такие?! Мы наступаем на Берлин! Еще усилие - и победа1 И я готов, если что, голову свою за наше правое дело положить в первом же бою!

А тут такое!..

Спрашиваю, а сам чуть не плачу: «Вообще, товарищ полковник, может быть, это розыгрыш? Или какой особый способ проверки выпускника училища, который, значит, не нюхал еще пороху?»

А полковник опять шаг-другой сделал ко мне, вдруг погладил мою вихрастую голову - ну, прямо как отец сыну! - а чего мне тогда и было-то, мальчишке? - и сказал: «Нет, младший лейтенант. Это не розыгрыш. Это боевое задание. Такое же боевое, как то, которое мы выполняем, выходя на новый плацдарм. И никакая, к сожалению, это не шутка. Так что иди, высыпайся впрок…»

Вызвал он адъютанта, тот покормил меня и через дворик с фонтаном отвел в какой-то подвал. Там среди хаоса невообразимого - растерзанных ковров, перевернутых старинных кресел, разбитых зеркал - я и приютился на ночь. Верите? Улегся прямо на биллиардный стол!..

Долго ворочался - все не мог переварить речей полковника. Тогда казались они мне как кощунство какое!

Ну, в самом деле, прикиньте - до зверья ли, до страданий ли живности, хоть и зоопарковой, которая конечно же за себя без нашего брата человека постоять не может, когда кругом кипит такая людская мясорубка?

Помнится, вскакивал не раз со стола этого безразмерного, колесил по зале, твердя, как в бреду: «Что же это, смеется он, что ли,- молодого офицера, с отличием окончившего училище, прибывшего в качестве боевого пополнения, и на такое, неслыханное, определять?!»

Но особенно горько становилось, когда я представлял себе своих друзей-однокашников - счастливчиков, которые, поди, завтра уже ринутся в бой и успеют-таки оправдать свои боевые погоны…

Утром меня опять вызвали к полковнику. Только КП уже был не в соседнем особняке, а располагался чуть дальше, в конце улочки.

Фрицы отбрыкивались - ухали снаряды, а по земле сизым туманом стелился дым. Так что от дома к дому нам с адъютантом пришлось пробираться перебежками.

Полковник повернулся на мой бодрый рапорт и, смерив меня усталым взглядом, заметил: «Выходит, не спал, младший лейтенант? Плохо…»

И тут же приказал адъютанту накормить меня, дать конвой из двух автоматчиков, снабдить на дорогу провиантом, подробно объяснить задачу и, не мешкая, отправить в зоопарк.

Приказано - выполнено.

…И вот я уже стою у клетки неуклюжей Берты, а адъютант, подыскивая слова и жестикулируя, разговаривает со старым, сморщенным немцем - смотрителем зоопарка, что ли? Тот таращит глаза, выцокивает языком и после каждой фразы поворачивает свою седую голову то в мою сторону, то в сторону стоящих чуть поодаль и громко смеющихся автоматчиков - Паши Демченко и Резо Авалиани.

Верите? Как, сейчас, вижу эту картину…

Будто вчера…

Идет дождь. Пустынные аллеи зоопарка, залитые водой,- ну, форменные маленькие речушки! - бегут неведомо куда… А деревья уже искрятся пронзительной зеленью тех самых почек открывшихся. Еще бы: весна!

Весна Победы…

Теперь прикиньте - разве о такой весне мечтал тогда вновь испеченный младший лейтенант Усов, прибывший в героическую пятнадцатую пехотную дивизию? И разве не картины захваченного рейхстага рисовались в его воображении, когда он мысленно - в который раз! - крепил знамя Победы над фашистским куполом?

А девушки из штаба? Разве не они, одна краше другой, стали бы рукоплескать громче всех, когда к груди младшего лейтенанта Андрея Усова сам командующий прикрепил бы боевой орден?

Уж о доме и говорить нечего! Заметку о герое, помещенную в центральных газетах, наверняка знала бы наизусть вся улица…

Вот какую весну победы представлял себе я. младший лейтенант Усов, еще вчера.

А сегодня?

Сейчас?

Какой там рейхстаг?! Стою у этой вонючей клетки с небольшим бассейном!..

Берта сперва молчала. Только смотрела на нас своими крохотными воспаленными глазками да переступала на месте ногами-тумбами. Но когда старый немец, разговорившись, принялся наседать на адъютанта и тыкать пальцем в ее сторону, она вдруг отвернулась и подняла прерывистый рев. Ну, словно пушка заухала…

Адъютант, видя такое дело, шагнул ко мне и кивает на смотрителя: «Младший лейтенант! Этот Вилли пойдет с вами. Он утверждает, что без него чертову Берту не сдвинешь с места…»

Новый поворот! Только этого еще не хватало - плестись тридцать с лишком километров в обществе немчуры!

Я совсем расстроился.

А надо сознаться, меня и в классе-то дразнили Плаксой-ваксой, но не потому, что я был из нытиков каких - нет! Просто от природы у меня отчасти плаксивое выражение лица. Так что можете себе представить, что стало тогда с моей физиономией?

И когда ко мне подскочил Резо Авалиани, он не столько убеждать стал, сколько успокаивать: «Товарыщ мыладшый лэйтэнант! Это ж совсэм хорошо, што фрыц нам составит компанию! С чэловэком-то договорыться нэ всэгда выходит - а тут эще бэгэмотыха! Как ей обыяснишь? А насчет шпрэхэн, штоб с фрыцем ля-ля-ля,- Паша очэнь даже шпрэхаэт».

Паша тут закивал усиленно.

А Вилли опять дернул за рукав адъютанта, что-то свое немецкое брякнул, ткнул пальцем в сторону сторожки и поплелся туда, не оборачиваясь.

«Пока он ходит за жратвой для этой суки,-сказал адъютант, - давай, младший лейтенант, еще раз уточним маршрут и места привалов…»

И мы все - в который раз - склонились над картой. Загалдели.

…Тут-то Резо и присвистнул!

Обернулись.

Вот это номер! Стоит Вилли - ну, во-первых, как из-под земли вырос! А во-вторых, рядом с ним девушка с небольшой двухколесной коляской. На коляске, как вы понимаете, и навалена жратва для бегемотихи. По сути, форменное сено, оказывается, в плитках таких, как наш жмых.

Тут к месту отступление сделать.

С этой жратвой для зоопарка тоже интересно было. Мне уж потом ребята рассказывали, что, когда наша продуктовая машина въезжала к зверям, значит, местные жители ну буквально облепляли решетки зоопарковые. И это несмотря на бои под носом, на канонаду страшенную! Все, оказывается, верить не хотели самому факту подобного отношения. Видите, как? Нас по себе мерили, что ли?

Ну вот. Пока мы поглощали взором девицу эту, в красоте созревшую,- а было на что посмотреть! - Вилли опять затарахтел.

Вижу, адъютант не на шутку встревожен.

«Младший лейтенант,- говорит,- этот Вилли, мать их всех за ногу, настаивает, чтобы с ним вместе отправилась и его дочь Эльза. Он боится ее тут оставлять одну. Утверждает, уже пытались изнасиловать».

А уж Вилли подскочил ко мне -руками машет, захлебывается!

Я, конечно, ничего понять не могу, пожимаю плечами.

Тогда он хватает дочку, подводит ко мне и начинает на моих глазах ну буквально лапать ее! И все тарахтит, захлебывается…

Я смотрю на Эльзу, а она - в упор на меня!

Глаза синие-синие… А сама стройная в молодом упругом теле. И грудь… через шелковую блузку, как в скульптурах греческих, обозначается рельефно. И плащ нараспашку, словно крылья какие…