— Кто там? — послышался, наконец её голос, и Сенцов поймал себя на том, что от страха жаждет промолчать и убежать вниз по лестнице, пока Катя не успела открыть дверь. По лбу неприятно ползли капельки пота, а слова застряли… неужели, Катя не простит его?

— Кто там? — повторила Катя с ноткой раздражения. — Не молчите, а то позвоню в милицию!

— Не… не надо… — выжал из себя Сенцов. — Это — я…

Страх немного отпустил Сенцова: Катя отпирала дверные замки. Значит, она не очень сердится на него, раз не фыркнула, не выключила звонок и не ушла вглубь квартиры. Внутри у Сенцова засветилась надежда, и тут Катина дверь с треском распахнулась…

— П-привет… — пробормотал Сенцов, стараясь смотреть не в серый пол, а на Катю. — Я…

— Костя, тебе ещё повезло, что Степана нет дома! — выпалила Катя с порога, вместо того, чтобы пригласить Сенцова в свою квартиру.

Сенцов никакого Степана не знал. Он поморгал изумлёнными глазками и глупо выдохнул:

— А… кто это?

— Как это — кто? — якобы удивилась Катя, подперев кулаками бока. — Мой муж! Помнишь, я говорила, что ухожу от тебя? Так вот, я ушла! К Степану!

Сенцов почувствовал на своих плечах гору Говерлу — настолько тяжело ему стало удерживать тело на ногах. Ужасная догадка накрыла бедную голову волною вулканической лавы: Степан… Константин знает, кто такой Степан — он живёт на первом этаже, в квартире, как раз под Катей. Неуклюжий медлительный толстячок, чьи сутулые плечи навеки перекособочила однообразная бумажная работа за банковским столом. Степан работал бухгалтером в Укрсиббанке, учился с Катей в одном классе и доставал её ещё тогда, когда Катя и знать не знала Сенцова… А вот и блистательный банкир, что являлся Сенцову в кошмарных снах — теперь он воплотился в реальное тело и переехал Сенцова «паровым катком», навсегда вырвав у него милую Катю…

Пошатнувшись из стороны в сторону, Сенцов поборол одышку, мучительно выдавил слово «Пока», словно в тумане, пожал Катину руку и потянулся прочь, вниз по лестнице, спотыкаясь через каждую ступеньку… Образ Кати мерк и растворялся в жутком сиреневом тумане. Всё, она ушла к другому — не в мыслях, а в реальной жизни, и Константин Сенцов остался одинок, словно убогий отрезанный палец. У него ничего не осталось — только безликие батоны да противный докучливый телевизор, и просиженный, запятнанный диван. Что в такой ситуации делает человек? Ударяется во все тяжкие? Вешается? Мстит? Сенцов ничего не может: если он задебоширит — его вышибут из милиции с «волчьим билетом», вешаться — больно и страшно… На месть у Сенцова нет сил… Да и кому мстить-то? Разве что, самому себе, ведь он сам виноват, что потерял Катю. Он сам пригласил Катю в театр, но вместо этого проторчал весь вечер и всю ночь под дачей Вилкина, мучаясь с Ветерковым. Он наврал ей, что пойдёт в кино, а сам — вылавливал Аську в проклятом, заброшенном «Трандибуляторном» районе… Катя решила, что больше не нужна Сенцову, вот и ушла.

Сенцов сполз по ступенькам так медленно, словно бы всю свою жизнь был престарелой улиткой. Унылый неприветливый подъезд выбросил его во двор, покрытый бензиновыми радужными лужами да плюхами серой грязи. С бледных небес, покрытых обложными тучами, срывалась промозглая мерзкая морось, и вокруг было так глухо, так тихо, словно бы всё живое повымирало в радиусе десяти километров. Сенцов прошёл мимо забрызганного чумазого «Москвича» и ушёл. Ушёл из Катиного двора навсегда. Ушёл покинутый, ушёл отвергнутый, променянный на кособокого банковского бухгалтера…

Сенцов не замечал, что шагает по лужам, не замечал, что замызгал башмаки и промочил ноги. Он думал, что сейчас притащится домой и напьётся горькой до умопомрачения, хотя раньше никогда в жизни не взял бы в рот ни капли этой отравы. Однако теперь, когда из этой жизни исчезла Катя — можно спокойно отравиться и уснуть вечным сном самоубийцы. Вон там, магазин «Родник» виднеется — Сенцов пойдёт туда и прикупит себе сразу три… нет, четыре… нет, пять бутылок какой-нибудь суррогатной дешёвки и выкушает всё за один-единственный сегодняшний вечер. Потом, дней через пять, когда он не выйдет на работу, не позвонит и не ответит ни на один настойчивый начальственный звонок — к нему наведаются в гости коллеги. Нет, бывшие коллеги — они ещё будут живыми, а он уже будет мёртвый. Коллеги вскроют квартиру, когда Сенцов не откроет им дверь, и обнаружат его на полу под диваном, насквозь проспиртованного и в ботинках — умрёт Сенцов тоже, по-сенцовски, не разуваясь.

Промозглая морось успела намочить куртку — зонтик Сенцов по-сенцовски забыл дома. Каштаны вдоль дороги шевелили намокшими пожелтевшими листьями, в лицо дышал осенний ветер. По шоссе мчались машины, и Сенцов по инерции заклинился на обочине, как добропорядочный пешеход, не подумав о том, что может сейчас бесплатно самоубиться, прыгнув под чьи-нибудь тяжёлые колёса. Рядом с Сенцовым на обочине заклинился другой добропорядочный пешеход — какой-то рослый парень в широченных панковских джинсах и в толстовке, капюшон которой был надвинут на самый его нос. Парень тоже забыл зонтик, и тоже промок, как и Сенцов.

— Дружище, не подскажешь, который час? — осведомился у унылого Сенцова этот незнакомец, не поворачивая к нему своей головы.

Самоубийцы часов не наблюдают — вот Сенцов и не стал выкапывать в своих дырявых карманах мобильник и глядеть на бренное и зыбкое время. Он отбоярился так:

— Не знаю, нет часов…

Потом Сенцов шагнул через бордюр и направился в свой «Родник» — затариваться «ядом».

Когда Сенцов объяснил габаритной продавщице, какого рода товар он желает приобрести — та презрительно хмыкнула, отклеила телеса от складного стульчика, отставила под прилавок тарелку с двумя котлетами и жареной картошкой и с большой ленью и неохотой поползла к виноводочной витрине. Сенцов переминался с ноги на ногу и разглядывал розовые колбасы, которые аппетитно возлежали в застеклённом холодильнике и бередили голодный желудок своей калорийностью. Но, нет — сегодня Сенцов не купит колбасу: если желаешь отравиться, пить необходимо, не закусывая, иначе не подействует и можно всё выпитое вывернуть обратно, на ковёр в комнате.

— Сорок две гривны пятьдесят копеек! — выплюнула продавщица, бухнув бутылками о прилавок и не выбивая чек.

Чёрт, как дорого нынче стоит яд! Сорок две гривны! В другое время Сенцов не стал бы столько отваливать — не на что будет потом купить батон. Но сейчас — зачем бумага, когда впереди вечность?? Да и чек ему тоже не нужен: «левая» водка, ну и хорошо — больше шансов на то, что она окажется отравой. Сенцов молча, вывалил перед продавщицей полтинник, сгрёб все пять бутылок в один пакет и убрался, не дождавшись сдачи.

Сенцов хотел быстрее добраться до своей квартиры — так сильно не желал он оставаться в живых. Поэтому он начал срезать себе путь через чужие дворы, тащился прямо через чужие клумбы с раскисшей от дождя землёй. Сминая цветы, которые он не сажал, Сенцов нацеплял на ботинки килограммы глинистой грязюки, которая тормозила его и без того тяжёлый ход. Сенцов плёлся-плёлся, совсем промок, а когда до его подъезда оставался всего ли лишь одни чужой двор — вдруг заметил за углом чужого дома какое-то странное сборище. Сенцов остановил своё прямолинейное движение к погибели и внимательно всмотрелся в тех субъектов, которые виднелись из-за угла. Они стояли около легковушки с тонированными до черноты стёклами, и рука одного из них сжимала за широкой спиною бейсбольную биту. Кто-нибудь другой не придал бы этому значения, даже может быть, и не увидел бы их вообще… Но только не Сенцов — «алмазный» глаз опера сразу же выделил типа с битой и отметил, что у легковушки нет номеров. Очень похоже на то, что здесь затевается что-то серьёзное с очень криминальным уклоном…

Сработал давний рефлекс мента — Сенцов забыл на время о смерти и на цыпочках рванул туда, за угол — посмотреть, что происходит. Он не подходил близко — присел на корточки около серой стены низкой трансформаторной будки и пристроил аккуратненько свой тяжёлый кулёк, наполненный смертельно ядовитой дешёвой водкой.