Школьники шли по пяти в ряд. Одеты они были все одинаково: черные брючки, белые рубашки, чистые ботинки без единой латки. У всех повязаны красные галстуки — словно язычки алого пламени движутся по улице Санкалок.

Дружно, ни разу не сбившись, они пели песню в такт движению колонны.

Не меня одного заворожила эта картина. Прохожие сторонились, давая дорогу детям, и долго провожали колонну взглядом. Кто-то притиснул свою арбу к самой чайхане, к ее решетчатой ограде, чтобы освободить улицу для ребят. Парни с лицами, белыми от муки, выскочили из пекарни, столпились у порога, улыбались школьникам. Из-за дувалов виднелись полуприкрытые женские лица. Всем-всем хочется полюбоваться, как весело идут и поют ребятишки из Таги Мадраса.

Мало ли песен пелось на улицах нашего древнего городка в разные времена, мало ли народа тут хаживало при наших дедах и прадедах! Но по лицам взрослых я видел, что сегодня происходит что-то небывалое, непривычное. Марш школьников, их строевая песня, полная торжественных звуков, радостно-горделивый ритм этой песни — все настраивало сердца на высокий лад.

Даже на моей короткой памяти по этим самым улицам не раз двигались праздничные шествия и звучали песни, но то было в честь свадеб. Мужчины могучими голосами выводили свадебную мелодию «накш», а женщины — свое нежное и задорное «ёр-ёр». Кто не радовался, кто мог остаться мрачным или равнодушным, слыша эти голоса?

Сегодняшняя песня школьников волновала сердца по-иному. Она была не о счастье двоих, соединенных любовью. Она была о единстве людей, совершающих дружный марш к общему счастью. О Человеке, смелом, гордом и уверенном в себе, сознающем себя творцом земных благ, кузнецом своей судьбы:

Народа рука сама свергла эти монаршьи короны, возвеличила серп и молот, которые и воспевались в песне школьников:

Песня славила смелых бойцов, воевавших не ради лишь самих себя, а за счастье своего и других краев Родины:

Подбирая шаг под ритм этого марша, я шагал вместе с колонной, хоть и несколько поодаль от нее. И удивлялся. Ведь в моей школе тоже разучивались песни, мы пели их хором в классе или в школьном дворе. Как и сегодняшняя песня этой шагающей колонны, наши песни тоже говорили о победе новой жизни. Правда, одна из наших песен была чисто «женская» («Я девушкой темной слыла, рабыней у бая была…»), но это ничуть не смущало нас, мальчишек, нам приятно было петь о том, как любой человек рвет цепи рабства. Другие песни наши славили революцию, торжество Советской власти:

Так что же меня удивило сегодня? Одна и та же песня звучит, оказывается, по-разному в четырех стенах и на просторе улиц-площадей; песня на марше окрыляет сильнее. И еще: я понял, что песня становится песней тогда, когда ее поют не для себя, не в тесном школьном дворике или душном классе, а для сотен людей. Слушает улица! Слушает город!

И я сказал себе: подрасту, перейду в старшие классы, стану пионером — обязательно буду петь и маршировать в колонне. Может быть, даже со знаменем в руках.

А пока что я после того дня, когда увидел школьников Таги Мадраса на улицах города, не упускал ни одного случая пристроиться к пионерской колонне, шагающей с песней. Я учился подлаживать шаг к ритму песни и барабана и подхватывать на ходу мелодию, слова. У меня незаметно стал развиваться музыкальный слух, и он помог мне однажды сделать для себя еще одно открытие.

Напротив хлопкового базара, на том месте, где когда-то располагался постоялый двор, построили клуб. Там устраивали собрания, выступали артисты, демонстрировались кинофильмы.

Над входом в клуб висел радиорепродуктор, не умолкавший с утра до ночи. Как-то, проходя мимо клуба, я услышал по радио знакомую мелодию. Это была мелодия той самой песни «Сыны трудового народа», которая заворожила меня на улице Санкалок в исполнении школьной колонны Таги Мадраса. Радио пело по-русски, но мелодия, я не мог ошибиться, та же самая. «О-о, — обрадовался я, — русские тоже выучили нашу песню? Значит, она понравилась и им!» Поглядывая наверх на репродуктор, я стал маршировать на месте под звуки песни, вторя ей по-таджикски:

И вдруг мне захотелось подхватить песню мужского радиохора, петь вместе с ним по-русски. Не беда, что я не смогу правильно произносить трудные для меня слова и не всегда пойму их смысл. Я пел, кое-что даже сумел запомнить:

Я потом много раз вспоминал эту русскую песню, повторял запомнившиеся слова, старался вникнуть в их смысл. «В чем же тут дело? — изумлялся я. — Песня та же, что и у таджиков, тот же мотив, так же ее и поют, а слова вроде бы иные, на перевод с таджикского не похожи!»

Я стал прислушиваться к радиопередачам, к песням мальчишек в так называемом с давних времен Русском квартале нашего города. Оказывается, много песен, которые я считал таджикскими, поют и русские. Например, «Партизанская». Или «Мы дети дехкан-бедняков». Но не может ведь быть так, что в русской песне слова те же, что и в таджикской? Разве могут русские петь про себя самих «мы дети дехкан-бедняков»?

Конечно, нашлись бы люди, которые объяснили бы мне, в чем дело: таджики брали для своих новых песенных слов, рожденных победившей светлой действительностью, русские революционные мелодии. Но я стеснялся спросить, а сам найти разгадку не мог из-за незнания русского языка.

Впрочем, я и не собирался так уж ломать голову над загадкой, а пел как придется, потому что мне нравилось петь. Я мог исполнять песню по-таджикски и тут же перейти на русский, не задумываясь, переводные это слова или нет.

…Однажды высоко в небе проплыли с далеким гулом серебристые самолеты-птицы; стар и мал высыпали во дворы и на крыши, чтобы увидеть чарующий полет.

Мне почему-то захотелось в этот миг запеть. И я во весь голос стал исполнять «Сыны трудового народа», маршируя по двору.

Соседский мальчишка Гайбулло пристроился мне в затылок, подхватил мелодию. Он постарше меня, крупнее телосложением. Голос у него звучный, заглушил меня так, что женщины и девчонки, наблюдавшие за нами, не могли слышать, как я пою.

Но ничего, я свое возьму! Когда наш дуэт закончился, я начал петь «Партизанскую», услышанную и заученную мною по радио. Уж эту-то Гайбулло не подхватит, потому что по-русски умею петь только я. Конечно, я не ведал, как смешно у меня искажаются слова: