- А черт его знает, на что он намекает! - беспечно пропел Женька, пытаясь отшутиться. - Услышал насчет нашей встречи, стал напрашиваться, я его отшил.

- А чего ж он тогда тебе: «побоялся, побоялся»? - спросил Кавалерчик.

- Да тут такая история… - неохотно сказал Ляпунов. - Встретил я его, значит, дня три назад, прошу прощения, в бане. Одеваемся рядом. Он мне показывает часы ручные с серебряной браслеткой. «Хороши?..» - «Хороши, - говорю. - Откуда у тебя?» Отвечает: «Достал». Я еще раньше почему-то понял, что не дареные. «Не купишь у меня? - спрашивает. - Им цена четыреста рублей, отдам за триста пятьдесят». - «Нет, говорю, не требуется». Он вздыхает: «Придется в скупку нести». Потом меня просит: о часах - никому. А напоследок стал ко мне на Новый год навязываться.

- Вот подлец! - сказал Валерий.

- Н-да, действительно, - произнес Станкин с тем напряженным выражением лица, которое не разглаживается, пока человек не свыкнется с услышанным.

- Да не скажи он про часы, я б его все одно не пустил. Душа к нему не лежит, и все, - добавил Ляпунов, как бы успокаивая товарищей тем, что Шустиков никоим образом не мог оказаться с ними за одним столом.

Все помолчали.

- Между нами девушками говоря, - нарушил тишину Гайдуков, - дабы, как выражаются ученые люди, поставить точки… Стась, над чем вы ставите точки?..

- Над «и», - откликнулся Станкин с постным видом, осуждающим Игорево балагурство.

- Так вот, чтоб поставить эти точки: стянул, что ли, Лешка Шустиков часишки с браслеткой?.. Или как? А, Ляпа?

- Стянул ли, нет ли, а была у них с Костяшкиным афера - это точно. Ну, шут с ними, ребята! - заключил Ляпунов.

- Жень, - сказал Станкин, волнуясь, - это паршивая история, конечно… Но у меня к Шустикову доверия не было. Нет, знаешь, такого впечатления: невероятно! Этого нет. Но я не могу представить другого. Ты же фактически знал об этой уголовщине и никому ни слова не сказал! Мы же узнали случайно.

- И что переменилось, - осведомился Ляпунов, - оттого, что теперь узнали?

- Как «что»?

- Ну, что бы ты делал, если б узнал три дня назад?

- Поставил бы в известность, как же иначе?

- Кого? О чем?

- О том, что он предлагал тебе в бане. Само собой, надо было сказать в школе.

- Во-первых, как я мог бы что-нибудь доказать? Вон Валерий пробовал его прижать, когда Лешка с Костяшкиным пятиклассников лупил. И что?

- Ничего не вышло, - сказал Валерий. - Отвертелись оба.

- Все-таки, - упорствовал Станкин, - не нужно доходить до абсурда. Из школы могли бы сообщить в милицию. И милиции это, вполне вероятно, помогло бы.

- Ты сам доходишь до абсурда! Это из нашей замечательной школы… -…доложат, по-твоему, в милицию, что у нас, мол, вроде завелся ворюга? - докончил Ляпунов.

- Так что, с этой точки зрения, остается - невмешательство? - наседал Станкин.

- Молодцом, Стасик, всегда бы так! - и поддержала и уколола Лена.

- Так речь же идет об уголовном проступке одноклассника! - произнес Станкин, точно втолковывая.

- Жуть все-таки, а, Ленка? - поежилась Терехина.

- Об уголовном! - отозвался Ляпунов с некоторым вызовом.

В разговор вклинился Кавалерчик.

- Ребята, - сказал он примирительно, - к чему спорить, что надо было сделать три дня назад? Когда только что не один Женя, а мы все слышали, как Шустиков говорил, что мечтал погулять в последний раз! И что он будет там, где Косгяшкин! А Костяшкин, как теперь можно понять…

- За решеткой, если Лешка не врет, - сказал Ляпунов.

- Вот о том, что слышали мы все, - Кавалерчик обвел рукой остановившуюся полукругом компанию, - мы можем сообщить. Всем уж поверят.

- Резонно, - одобрил Станкин.

- А по мне, - сказал Ляпунов, - хоть Лешке часы, конечно, достались обманным путем, негоже нам его топить. Он сам попадется.

- Ну, знаешь, с такой позиции… - возмущенно начал Станкин.

- Действительно, Женька! - укоризненно вставила Терехина.

- Погоди, - ответил Ляпунов подчеркнуто спокойно, - ведь Кавалерчика, например, мы выручили обманом. И Шустиков - он паршивый тип, а насчет «полундры» фискалить все же не побежал.

Этот довод смутил всех. Станкин молчал. Гайдуков сосредоточенно мял в кулаке горстку снега, не слипавшуюся в комок.

Вдруг заговорила Лена.

- Дело Кавалерчика, - сказала она, - это была ерундистика. Раздули муху до размеров слона.

- Конечно, - ответил Ляпунов. - Только мы ж этого на собрании не говорили. А просто «муху» на «божью коровку» подменили. Так?

- Ой, Женька уж скажет! - вздохнула Терехина с нежностью и сокрушением.

- И коли мы теперь пойдем про Шустикова говорить, - продолжал Ляпунов, - как бы он нашу «полундру» не выдал. Вот какая вещь…

«Вещь» была серьезная.

- Что же, - сказала решительно Лена, - если получается, что фокус с «полундрой» заставляет нас покрывать Шустикова, придется прежде всего самим открыть, что это был фокус.

- Неплохо! - похвалил Ляпунов. - А как сам Борис?..

Даже при слабом уличном освещении видно было, как побледнел, вспыхнул и точно разом осунулся Кавалерчик. Он ничего не ответил.

- А по-твоему, Саблин? - спросил Ляпунов. - Открыть про «полундру»?

- Ни за что! - резко, громко отрубил Валерий. - Получится такая заваруха, в которой Борису достанется гораздо больше, чем Шустикову! И нам всем тоже. А Борису вообще не выбраться!

- Резонно, - заметил Ляпунов, передразнивая Станкина.

- У меня предложение, - сказал Гайдуков. - Сейчас примете единогласно. Перенесем-ка решение этой проблемы на какое-нибудь ближайшее утро, поскольку оно вечера мудренее. А сейчас все же новогодняя ночь…

На это возразила одна Лена, и разговор о Шустикове, таким образом, прекратился.

- Так, - сказала вкрадчиво Лена после паузы, - значит, отвоевался, Валерик?

Она впервые назвала его Валериком. Но это было не слишком приятно. Хотя из грамматики известно, что суффикс «ик» - уменьшительно-ласкательный, однако сейчас он, как ни странно, был пренебрежительно-уничижительным.

- Как это - отвоевался? - переспросил Валерий хмуро.

- Да так, устал, видно. - Лена вздохнула, насмешливо соболезнуя. - И за малышей больше не вояка?

- На словах - нет. А кулаками буду защищать.

- Такой глупенький? - спросила она в прежнем тоне.

- Такой! - отрезал он, с болью почувствовав, что опять они ссорятся и объяснению в любви уже не бывать.

И тотчас, как к Золушке, которую расколдовали, к нему вернулись усталость, воспоминание о недоверчивом взгляде матери и будничная тревога: забыл ключ от входной двери, придется стучать…

- Ребята, внимание - новый завуч! - вполголоса объявил Гайдуков.

Все встрепенулись. Какой новый завуч? Все привыкли, что обязанности завуча исполняет Макар Андронович, а над тем, постоянная это для него работа или временная, никто не задумывался.

- Макар Андронович теперь преподает только. А этого я сегодня видел с директором. Мне Ксения Николаевна сказала… - торопливо пояснил Игорь и смолк.

Человек среднего роста в черном пальто и пыжиковой ушанке, вышедший из переулка на улицу Герцена, приблизился к ним. В руках у него была простая самодельная палка, каких не встретишь в большом городе, да еще зимой. Он то опирался на эту палку, то просто помахивал ею, но потом опирался снова.

Когда человек поравнялся с ними, Игорь поздоровался и, поколебавшись, добавил:

- С Новым годом!..

- С Новым годом! - тотчас откликнулся новый завуч, приподымая над головой ушанку жестом, каким приподымают шляпу. Он приостановился и, слегка улыбаясь, смотрел на Гайдукова, как бы испытывая неловкость, что, к сожалению, не узнает.

- Мы из восемьсот первой, - нашелся Игорь.

- О! - сказал новый завуч. - Это встреча! А я думал, что рассмотрю вас как следует только после каникул. Гуляете?

Он в самом деле внимательно и откровенно рассматривал ребят. И они застеснялись немного, а Ляпунов отстранился от Терехиной, которую держал под руку.