- Например?

- Да вот хоть перед Новым годом - чего ты тогда на меня взъелась?

- А разве я тогда на тебя взъелась?.. - Лена хитро прищурилась, откинула назад голову, точно стараясь отыскать что-то в памяти.

- Представь себе!

- Это, что ли, после группы, где с «бомбой-полундрой» была история?

- Тогда.

- Тогда… - Лена помедлила, - мне, во-первых, было очень обидно, что никто, и ты тоже, не сумел придумать ничего более умного, чем Ляпунов.

- Так ведь и сама ты, по-моему…

- А может, я от тебя ждала большего, чем от себя?

- Ну, это уж ты… - Он смешался.

- А во-вторых, - продолжала Лена, - мне, если тебя интересует, очень не понравилось, что ты сразу же согласился встречать у Ляпунова Новый год и даже не полюбопытствовал сначала, хочу ли я быть там. Я до этого думала, что у нас дружба. А тут показалось, что ты ко мне относишься как-то так…

«Я отношусь к тебе так, - произнес Валерий мысленно, - как…» И он вспомнил вдруг имя героя кинокартины: Антонио. Его звали Антонио! Как просто!

«Я отношусь к тебе, как Антонио к Кармеле!» Теперь ничто не препятствовало ему сказать это. И лучшей минуты не будет, потому что сейчас эти слова - ответ ей.

Он отвел ото лба нагревшийся нож и встал, чтоб вымолвить: «Я…» Но, на беду, увидел в зеркале над диваном свое отражение. Его лицо было неизмеримо страшнее, чем он представлял себе. Он не знал, что бугор на лбу лилов, что щека распухла, а под глазом разлился синяк…

Валерий потрогал пальцем синяк, прикрыл теплым ножом дулю и ничего не стал говорить.

…После каникул, когда в школе возобновились занятия, уже у всех учеников было на устах преступление Шустикова и Костяшкина. Известно было, что скоро суд. Старшие говорили об этом деле глухо. Тем больше было и шума и шушуканья по этому поводу.

И еще одно приковывало к себе в те дни внимание ребят - впрочем, главным образом старшеклассников: поведение нового завуча.

Как-то после очередного выпуска радиогазеты «Школьные новости» он подошел к Станкину и сказал:

- Если я не ошибаюсь, только что передавали, что «интересно прошло занятие литкружка, на котором руководительница рассказывала о творчестве малопопулярных, но талантливых поэтов первой четверти века - Блока и Есенина». Так передавали, я правильно расслышал?

- Так. Совершенно правильно, - без удивления ответил Станкин, отметив про себя только, что у нового завуча завидная память.

- Значит, вы считаете, Блок и Есенин - малопопулярные поэты? - спросил Евгений Алексеевич, напирая на «мало».

- Я, собственно, не занимаюсь в литкружке, - сказал Станкин.

- Это неважно. Я спрашиваю вот о чем: по вашему мнению, этих поэтов мало сейчас читают?.. Мало читали?.. Ну, относительно прошлого мне, пожалуй, лучше известно.

- Мало читают? - Станкин прикинул. - Да нет. В магазине приобрести фактически невозможно. Есенина просто никак. И Блока… А что, Евгений Алексеевич?

- А то, что как же у вас, в таком случае, затесались «малопопулярные»?

- Кто-то из ребят написал. Ну, я подумал, что так, видно, нужно. Что… ну, принято, словом, так оценивать, - легко ответил Станкин.

- У нас с вами, - медленно сказал новый завуч, - чрезвычайно серьезный и важный разговор. Нужно, чтоб вы отдавали себе в этом отчет.

- Да, Евгений Алексеевич… - проговорил Станкин с напряженным и подчеркнуто внимательным выражением лица.

Раздался звонок, но завуч не отпустил его, и они остались вдвоем в коридоре, сразу ставшем гулким.

Сдерживая голос, Евгений Алексеевич негромко продолжал:

- Я убежден, что комсомолец может говорить не то, что есть в действительности, или не то, что думает, в одном случае: если он выполняет задание Родины в тылу врага. Там это необходимо. Здесь - недопустимо. Я с вас не взыскиваю, - нужно, чтоб вы поняли.

Новый завуч распахнул перед Станкиным дверь 9-го «А» и на мгновение остановился на пороге. Класс встал.

- Станкина задержал я, - сказал Евгений Алексеевич учителю и осторожно затворил за собой дверь.

Вероятно, слова завуча ошеломили Станкина, потому что он, изменив своему обычаю, на уроке написал записку Валерию. В ней он привел замечание, которое получил от Евгения Алексеевича. Передав записку, Стасик то и дело оборачивался назад: «Что скажете?» У Лены был торжествующий вид, у Валерия - невозмутимый. Наконец записка вернулась к нему на парту с односложным ответом Валерия: «Сильно!»

Это Стасик чувствовал и сам.

Стасик привык смотреть на людей, которые воспитывали его и сверстников, как-то со стороны. Ему казалось, что воспитатели с их речами о долге, о возвышенном и героическом существуют для тех, кто учится так себе, у кого хромает дисциплина. Ему они не были нужны, так как он уже был воплощением того, к чему они призывали. Он отлично учился, не нарушал дисциплины, знал, кем будет. И комсомол, в который Станкин вступил вместе со сверстниками, казался ему организацией, работа которой касалась опять-таки не его, а менее сознательных товарищей.

Стасика мудрено было тронуть красивой фразой. Но то, что сказал завуч, тронуло его. Он доискивался: чем?..

На это ответила Лена, которая прочитала записку Стасика, адресованную Валерию.

- Ты не представляешь себе простой вещи, - говорила Лена Станкину после уроков, глядя поочередно то на него, то на Валерия, - что за его словами стоит жизнь! Точно так же, как за всеми словами Ксении Николаевны стоит жизнь.

- Какая жизнь? - Стасику, внешне во всяком случае, снова не изменяли спокойствие и дотошность.

- Хорошая жизнь, красивая! Та, которую прожила Ксения Николаевна. Или Евгений Алексеевич. Жизнь настоящих коммунистов!

- Конечно, Лена… - начал рассудительным тоном Стасик.

- Да это ж просто! - перебила Лена. - Почему мы так слушаем Ксению Николаевну? Потому что она сама живет так, как нам советует.

- Безусловно! - горячо поддержал Валерий.

- Если Ксения Николаевна, - продолжала Лена, - говорит нам: «Не ищите в жизни легких путей», - мы верим ей. Она сама легких путей не искала. И, я думаю, Евгений Алексеевич - то же самое.

- По-видимому, - задумчиво произнес Стасик, - в значительной степени ты права…

- «В значительной степени»! - передразнила Лена. - Каменный ты какой-то, честное слово! Погружаешься с головой в свою геометрию, потом выныриваешь оттуда вдруг и удивляешься чему-нибудь…

- Во-первых, - сказал Стасик, - не в геометрию, а в физику.

- Ну, все равно - в физику!

- Далеко не все равно!

- В данном случае - абсолютно…

- Ребята, - вмешался Валерий, - чего вы? В школе хорошим человеком больше стало, а они спорят!..

Синяк на лбу у Валерия был еще свеж, когда Гайдуков однажды сказал:

- Надо все-таки против таких вещей принимать действенные меры, - и вытянул указательный палец в направлении саблинского лба.

- Принимал уж, - неохотно отозвался Валерий, - свинцовой примочки пузырек целый извел.

- Не то, - усмехнулся Игорь, - я про другие меры: к недопущению, так сказать, подобных случаев. Чтоб, значит, в будущем не приходилось примачивать…

Затем, уже серьезно, Гайдуков рассказал, что у него и у Лены родилась идея, одобренная комитетом: организовать комсомольский патруль. Комсомольцы будут патрулировать по переулку в часы, когда начинает шевелиться хулиганье. Тех, кто посмеет нарушать порядок, они доставят в милицию. Это, безусловно, осуществимо и, безусловно, настоящее дело. Как только, спрашивается, раньше на ум не пришло?..

- А как Зинаида Васильевна на это смотрит? - перебил Валерий. - Или ее не было, когда комитет вашу идею одобрял?

- Да нет, была, - сказал Игорь. - Ну, она не то чтобы возражать стала, а вопросы задавать: кто, мол, в ответе будет, если кого-нибудь из нас ножом пырнут? Кто, мол, докажет, что мы были правы, если у нас с хулиганами драка завяжется? Не набросят ли на нашу школу тень стычки, которые могут завязаться?..