- Даешь пионерское? - спросила Рита.

Он дал пионерское и подумал: «Точка».

- Даешь под салютом? - спросила Рита, пронзительно в него всматриваясь.

Он дал «под салютом» и решил, что теперь уж - все.

И тут ему открылась третья, главная, трудность объяснения: оно не имело конца.

- Клянешься здоровьем отца и матери? - спросила Рита, глядя на него так, точно изо всех сил предостерегала его от кощунства.

Это было ужасно. При чем тут были отец и мать?.. И потом, значит, пионерские клятвы не имели для нее силы? Зачем тогда было их брать?

- Клянешься? - торопливо повторила она, кажется подозревая уже, что он не рискнет здоровьем родителей и этим себя выдаст.

Все-таки ему не хотелось, чтоб она считала, будто он о ней сплетничал…

- Клянусь! - произнес он с мукой и сейчас же нетерпеливо, тревожно, как она, спросил: - Ты мне веришь?!

- Верю, верю всякому зверю… - отвечала Рита.

«Мне, значит, тем более», - успел он подумать с облегчением.

- …а тебе, ежу, погожу, - докончила Рита.

Какое разочарование! Что теперь было делать? Объясняться сызнова?..

Им было тогда по 12 лет, и теперь, когда ему должно было стукнуть пятнадцать, Воля вспоминал об этом с улыбкой. Но в то же время он видел сходство между тем, первым, объяснением и нынешними их разговорами, происходившими порой, - долгими разговорами, в которых Рита часто повторяла слова «наши отношения» и даже - «наши взаимоотношения», а иногда еще и «мой внутренний мир». К «отношениям» и «взаимоотношениям» Воля притерпелся, а «мой внутренний мир» появился недавно и больше всего смущал его, - как она не понимала, что нельзя о себе говорить так выспренне?..

«Я не могу тебе открыть свой внутренний мир, ты многое поймешь, когда станешь старше».

Он стеснялся ей сказать, что так о себе не говорят, и злился, что она-то не стеснжтся постоянно напоминать ему о своем пустячном старшинстве (он был моложе Риты на девять месяцев), из-за которого его пониманию недоступно будто бы что-то, чего она не называла…

Вот в чем было сходство между давним и последним объяснениями: он не знал, в чем его упрекают, он должен был ломать себе голову, догадываясь об этом!

Действительно, Воля не знал, почему и куда исчезла Рита - он видел ее на каникулах только однажды, - почему она ни разу не показывалась в окне, когда он окликал ее со двора, а ее сестра не впускала его в дом дальше сеней…

И опять он радовался приближению дня рождения: Рита не пропустит без серьезной причины такого события! А главное, ему исполнится как-никак пятнадцать лет, и на целых три месяца они с Ритой станут ровесниками. Ему казалось, что от этого многое переменится.

И еще одну радость сулил день рождения - радость и (Воля не посмел бы признаться в этом вслух) козырь в «отношениях» с Ритой: приезд отца.

Волин отец, Валентин Андреевич, - командир полка - уже почти два года служил на Севере страны. А до этого около трех лет он служил в том небольшом, до тридцать девятого года приграничном городе на стыке Украины и Белоруссии, где и теперь оставалась его семья. Там, где находился Валентин Андреевич теперь, не было школы десятилетки, а без нее, само собой, не мог обойтись Воля.

Воля любил отца, больше того - у него был как раз такой отец, какого ему хотелось иметь. (Ведь существовали ребята - Воля знал их, - которые любили своих отцов и все-таки мечтали втайне каким-то чудом оказаться сыновьями Громова, Папанина или Коккинаки.)

Он не мечтал об этом…

Ослепительно новый мир, которым Воля восхищался и который единственно притягивал его, стоял на таких людях, как его отец. Это был мир храбрых пограничников-дальневосточников, героев сражений у Хасана и Халхин-Гола, парашютистов, совершавших беспримерные затяжные прыжки, стратонавтов, бравших невиданные высоты; мир полковника Александрова из «Тимура и его команды» (на рисунке в книге он был похож на Валентина Андреевича), челюскинцев, папанинцев, Марины Расковой и летчиков, их спасших…

Это был мир людей, не дававших пропасть в беде ни одному нашему человеку и не допускавших на пашу землю ни одного, пусть самого хитрого, врага. Их мужество было скромным и даже скрытным. Полковник Александров говорил дочерям, что уезжает в мягком, а садился в бронепоезд, и Валентин Андреевич в прошлом году сказал, что едет на маневры, а уехал на войну с Финляндией.

Впрочем, этот мир могущественного мужества был Воле знаком главным образом по журналам, книгам и кино, хотя он и был сыном военного. Уж очень нечасто он видел отца в последние годы. А когда отец бывал рядом - о, в такие дни Воля совсем по-мальчишески, будто и не был старшеклассником, гордился отцом: его тремя шпалами в петлицах, его медалью «20 лет РККА», его тяжелыми гантелями («Видал, с какими гантелями мой отец делает гимнастику? Попробуй подними!») и всем без исключения, что об отце говорили, даже тем, что соседка тетя Паша сказала о нем: «Мягко стелет - жестко спать».

«Ловко! - с привычным восхищением думал он об отце. - Ей на мягонькое захотелось, а легла - жестко! Не нравится на жестком?.. Полежите, ничего, - значит, надо вам, раз папа так постелил».

Волина мать говорила мужу, что в свои редкие приезды он видит не того Волю, каким тот стал, а такого, каким он его когда-то оставил, уезжая на Север. По ее словам, стоило только появиться в доме отцу, и в Волином голосе оживали такие интонации и нотки, каких она давно не слышала у повзрослевшего сына.

И с той же замеченной матерью ребячливостью Воля рисовал себе в воображении предстоящую встречу с отцом, наперед празднуя и торжествуя множество побед…

Десять раз подряд он представлял себе, как под вечер приедет отец, как они втроем, с ним и с матерью, сядут пить чай в палисаднике, как потом мать скажет ему: «Прохладно стало, надевай без разговоров куртку!», и он будто нехотя натянет куртку с привинченным на груди значком «Юный ворошиловский стрелок».

Какой это будет великолепный миг! Отец скажет; «О, это новость! Когда ты успел сдать норму и получить значок?.. Ты мне об этом не писал». Он ответит: «Даже не помню точно когда. Между прочим, я немного перевыполнил норму. Представь себе. Зайдем как-нибудь в тир?»

И тут в воображении возникала еще картина, - ну, что ли, вторая серия первой.

…Они с отцом идут в тир - мимо городского парка, откуда доносится «…Можно быть очень важным ученым и играть с пионером в лапту», мимо кинотеатра, где вторую неделю идет «Если завтра война…», мимо трехэтажной гостиницы, возле которой стоят три новеньких «эмки»-такси (ими иногда пользуются приезжие, чтобы добраться до вокзала, до которого, впрочем, недалеко и пешком), мимо нарсуда, где у входа стоит свежевыкрашенная кабина телефона-автомата, а рядом висит красочный плакат «Болтун - находка для шпиона» - на нем изображен болтун, как раз говорящий по автомату (вероятно, о государственных тайнах), и рядом шпион с огромной оттопыренной ушной раковиной, втягивающей тайны, точно воронка.

Здесь они встретят Риту. Она то и дело звонит отсюда, и чаще всего по просьбе своей старшей сестры Али: та поручает ей отменить или назначить какое-нибудь свидание, потому что пользуется успехом и, как говорит Ритина мать, «помыкает» своими кавалерами.

Рита выйдет из кабины автомата и отправится с ними в тир. Там они будут стрелять на ее глазах. Сперва он сам - по фанерным мишеням. Почти не прицеливаясь, он попадет в зайца, в самурая и в толстяка, немного напоминавшего тех, что стали съезжаться в их город, после того как на окраине забил источник целебной минеральной воды… А затем будет стрелять отец; он не станет опрокидывать фанерные фигурки, он просто попадет трижды в центр круга, и от трех пуль останется одна отметина! После чего неторопливо они выйдут из тира и направятся домой. Дома к этому часу начнут уже собираться гости…

Почему-то само празднество виделось ему, как в немом кино: он представлял себе рассказывающего что-то отца во главе стола, что-то ласковое говорящую Рите мать, хлопочущих рядом мать и Риту, себя, склонившегося к уху Риты, чтобы сказать какую-то шутку, ее, смеющуюся, откинув голову… Фразы, слова в воображении не возникали; наверно, они не были здесь важны. Зато ясно, до слова, Воля слышал тот разговор, что произойдет у него с Ритой, когда он пойдет ее провожать. Шагов сто они пройдут в молчании, потом, вдруг приникнув к его уху, она шепнет: