«Могут забрать Машу как еврейку, а могут забрать и так, хоть не еврейка она, и что сделаешь?.. Если отца убили, не будет от него вестей, а если жив, все одно ждать нечего, - сюда ведь письма не отправишь…»

Утром, едва только встав, Воля услышал голос Леонида Витальевича.

- …Рад в этом удостовериться, - говорил он матери в коридоре. - Очень хотел в этом удостовериться. Это важно, что живы. Еще хотел вас спросить, как раньше спрашивали: чем могу быть полезен?

Он переступил порог, кивнул Воле, провел легонько рукою по Машиным волосам. Чуть понизил голос:

- И была потребность с вами поделиться…

Леонид Витальевич сел, но тотчас встал, потому что вошла тетя Паша, и снова сел, когда догадалась сесть она.

- Видите ли, я только что узнал, - вы, может быть, еще прежде меня это узнали, - что меньше чем неделю назад за три или четыре дня в Бабьем Яре были уничтожены евреи города Киева. Надежды на то, что это ложь или преувеличение, - никакой. Тот, кто рассказал мне об этом, привел подробности, какие, я понимаю, не могут быть вымышлены. Все это происходило…

В глазах тети Паши отразился ужас. И появился в них блеск, тот самый, что появлялся, бывало, до войны, если ей рассказывали о хитроумном убийстве, о разъятом на части трупе, не скоро найденном… («А голова отдельно, в газетку завернутая?..» - сокрушалась, ужасалась она, прикидывая уже, как это будет пересказывать.) Казалось, что жуткое - ей не жутко, а лишь жгуче любопытно…

Екатерина Матвеевна сказала:

- Коля, пойдите с Машей в тети Пашину комнату, поиграйте там, а Миколу Львовича пришлите сюда.

Но Коля не послушался или не услышал ее слов, и тогда Екатерина Матвеевна добавила:

- Воля, пойди с Колей и Машей, научи их обращаться с твоим «Конструктором», я им его дала…

- И, пожалуйста, возвращайся к нам, - попросил Леонид Витальевич.

Екатерина Матвеевна взглянула на него с удивлением.

Воля раскрыл коробку с «Конструктором», выложил на стол детали, из которых строил когда-то сложные сооружения, показал Кольке, как их скрепляют.

Его покоробило оттого, что мать, едва учитель начал рассказывать, подумала прежде всего о том, чтобы он, Воля, не услышал страшных подробностей. И в то же время он ощущал, что и сам не хочет их слышать, ранить себя ими…

Когда Воля вернулся к старшим, Леонид Витальевич молча прикладывал платок к щекам, подбородку, лбу, промокая испарину, а мать говорила:

- Нет сил это слушать! Невозможно, невозможно!.. Ведь редкий день без таких новостей… Мы же ума лишимся! - вскрикнула она и стремительно прижала ладони ко рту и глазам, удерживая рыдание, пряча искаженное мукой лицо.

Тетя Паша произнесла с укоризной - легкой и очень мягкой:

- Только наши, можно сказать, повеселели самую малость - вот Микола из кутузки домой явился, мальчики, может, учиться пойдут, - а вы всех расстраиваете… Ох, растревожили, про ужас этот нам…

- Если одни люди должны были это вынести, - медленно, холодно проговорил Леонид Витальевич, - то другие люди должны по крайней мере это выслушать.

Он обращался ко всем, но смотрел на одного Волю, точно ему в первую очередь предлагал это запомнить.

Бабинец, всем корпусом подавшись вперед над столом, согласно кивнул:

- Верно говорите. - И минуту не сводил глаз с учителя, как бы желая теперь получше разглядеть его…

А Воля устыдился того, что нарочно замешкался с Машей и Колькой. Ему не терпелось объяснить Леониду Витальевичу, как это вышло. Наконец, провожая учителя до калитки, Воля остался с ним с глазу на глаз, но тут неожиданно выпалил:

- Я, знаете, один раз листовки ночью расклеивал с нашей сводкой («Хвастаюсь! - испугался он. - Ни с того ни с сего»). - И, не делая паузы, продолжал так же быстро: - А после укатил немец с приемником, и теперь как наших услышать?..

Он почувствовал облегчение: хвастовство так удачно, вмиг, обернулось вопросом, и неглупым даже…

Леонид Витальевич немного подумал над ним.

- Возможно, что эту проблему удастся разрешить. Я дам вам знать… - Он чуть помедлил. - Что вам предстоит сегодня? Чем вообще заполнены теперь ваши дни?

Воля ответил, что собирается сегодня непременно повидать Риту. Леонид Витальевич посоветовал сделать это в час, когда жители гетто возвращаются с работы. Он объяснил, какой дорогой конвоируют ту партию, в которую входит Рита с сестрою и матерью, где обыкновенно люди замедляют шаг - в Нагорном переулке, взбираясь на холм. Он говорил об этом просто, и встреча с Ритой казалась возможной, достижимой.

- Дважды мне удалось передать ей немного вареной картошки, - сказал Леонид Витальевич, - В третий раз - сорвалось.

- Значит, видели ее?!

Леонид Витальевич наклонил голову.

У Воли сделалось боязливое и в то же время умоляющее выражение лица. «Ну, как она?» - спросил он взглядом.

- Мне показалось, что ее мать более измучена, - скупо ответил Леонид Витальевич.

«Значит, Рита меньше измучена, - лихорадочно успокоил себя Воля, - не так все-таки, как мать…»

И потом, на протяжении долгих часов, отделявших от вечера, он не раз повторял про себя: «Меньше измучена… Не очень измучена…», силясь извлечь хоть что-нибудь утешительное из горькой фразы учителя.

…Весь день - до той минуты, когда он отправился в Нагорный переулок, - Воля провел с Машей.

Он посадил ее к себе на колени, и она села прямо, чинно, не прислоняясь к нему.

- Отвыкла… - обронила Прасковья Фоминична, следя за Машей и Волей.

Она опустила на пол узел с бельем, собранным с кроватей, и медлила уйти, будто забыла о затеянной стирке.

Очень худая кошка - та самая, наверно, что мяукала ночью в темноте, - взобралась на узел с бельем и устало свернулась на нем, прикрыв глаза.

- Она, как беженка, да? - сказала Маша, а Прасковья Фоминична не то ахнула, не то всхлипнула, дивясь тому, как всё дети помнят, и печалясь о том, как много неподходящего запало уже в детскую память.

- Я могу тебе что-нибудь нарисовать, - сказал Воля, когда тетя Паша вышла. (Екатерина Матвеевна просила его развлечь Машу.) Он помнил, что обещал Маше найти бабушку, и понимал, что Маша этого не забыла, но не стал об этом говорить. - Что тебе нарисовать, а?..

Маша чуть заметно пожала плечами.

- Я умею рисовать самолеты, пароходы!.. Белых медведей умею рисовать, волков! - перечислял он с поддельной живостью. - Что угодно тебе могу…

- А что ты лучше всего умеешь рисовать? - спросила Маша.

- Лучше всего дома, - ответил он так, будто это само собой разумелось. - Я ведь хотел поступать в архитектурный…

Маша быстро спросила:

- А можешь мой дом нарисовать? Можешь? В котором я жила…

Воля взял карандаш и принялся точить его.

- Ты мне скажи, где он, дом этот? Сколько в нем этажей?

- В Москве, - ответила Маша. И, не делая промежутков между словами, произнесла скороговоркой, затверженно, как считалку: - Малая Молчановка, восемь, угол Большого Ржевского.

- Вот ты где жила?! - В пору, когда отец служил в Москве, Воля не раз ходил с ним по Молчановке. - Я этот дом, кажется, помню. Я его, по-моему, хорошо помню! Сейчас нарисуем… попробуем нарисовать…

Он представил себе большой, серого камня шестиэтажный дом с целой строчкой римских цифр на фронтоне, с зеркальными стеклами высокого подъезда, со статуями в округлых нишах на уровне третьего этажа, с балконами, балкончиками, «фонарями»… Воля еще не закончил рисунка, когда Маша в волнении закричала, тыча пальцем в бумагу:

- Это наше окно, это было наше окно! - Она провела пальцем по створкам нарисованного окна, коснулась Волиной руки: - А там… то, что за окном, ты нарисуй!.. Нашу квартиру…

- Я ведь в ней не был…

Маша заплакала.

То, чего Воля не мог воскресить, то, что было когда- то за этим трехстворчатым окном, само возникло перед нею. Она все вдруг вспомнила: тарелку, из которой кормила ее мама, свою чашку с котом в сапогах, которая потом разбилась, свои первые измятые книжки с картинками в пятнах от каши и киселя, и себя, зажмурившуюся что есть силы, кричащую: «Мыло в глаза…», и руки мамы сквозь мохнатое полотенце, и ее голос: «Боже, какая драма! Ах, какая драма, вы подумайте!..»